Этот союз можно также описать как союз политики и экономики, где политика – арена борьбы, а экономика – арена труда. Соловьев верил в силу политики, в том числе церковной, как в главный двигатель движения человечества к грядущей софийной гармонии. А экономика и весь комплекс экономических интересов, напротив, рассматривались им как препятствующие воссоединению Софии с Богом. Однако один из его последователей, Сергей Булгаков, трактовал Софию именно как экономику, поскольку ее метафизическое тело представлялось ему не столько миром идей и их носителей, сколько миром человеческого труда и творчества, и этот сдвиг в понимании Софии, по-видимому, тоже повлиял на Кожева. Булгаков начинал как философ-марксист, но позже испытал сильное влияние соловьевского учения о Софии как о совершенной и одухотворенной материальности человечества. В книге «Философия хозяйства» (1913) Булгаков интерпретирует экономическую деятельность как преобразование природы, следующее скрытому плану – плану Софии. Этот план реализуется, даже если экономические субъекты его не осознают.

София правит историей как Провидение, как объективная ее закономерность, как закон прогресса (который так безуспешно стараются эмпирически обосновать позитивные социологи). <..> То, что история не есть вечное круговращение, или однообразный механизм, или, наконец, абсолютный хаос, не поддающийся никакой координации, – то, что история вообще есть как единый процесс, преследующий разрешение единой творческой задачи, в этом нас может утвердить только метафизическая идея об ее софийности, со всеми связанными с нею метафизическими предположениями. <..> И если развитие хозяйства, вместо того чтобы быть простой bellum omnium contra omnes[45], звериной борьбой за существование, приводит к покорению природы совокупным человечеством, то это происходит благодаря этой сверхличной силе, называемой Гегелем «лукавством разума», а здесь обозначенной как софийность хозяйства[46].

Булгаков верил в скрытые, мистические силы, направляющие человеческую историю, и не видел причин для личного вмешательства в их работу.

Цель, к которой София ведет человечество, состоит в превращении обычного труда в художественный, творческий труд, каким он, по словам Булгакова, был когда-то, до грехопадения. Труд существовал уже в райском саду, но это была поистине райская форма труда.

Мир как София, отпавший в состояние неистинности и потому смертности, должен снова приходить в разум Истины, и способом этого приведения является труд, или хозяйство… самость в природе побеждается трудом хозяйственным, в историческом процессе. Поэтому окончательная цель хозяйства – за пределами его, оно есть только путь мира к Софии осуществленной, переход от неистинного состояния мира к истинному, трудовое восстановление мира.

Но как цель хозяйства сверххозяйственна… так и происхождение хозяйственного труда лежит за пределами истории и хозяйства в теперешнем смысле. Этому последнему иерархически и космологически предшествует иное хозяйство, иной труд, свободный, бескорыстный, любовный, в котором хозяйство сливается с художественным творчеством[47].

Понятно, почему Булгаков перешел от марксизма к софиологии. Его целью остался коммунизм, понимаемый как райский тип труда. Но он не был уверен, что история классовых столкновений обязательно приведет к коммунизму, и искал силу, которая могла бы гарантировать счастливый конец человеческой истории. Такой силой оказалась София и ее скрытое руководство историческим процессом. Даже если Булгаков время от времени вспоминал, что живет в обществе после грехопадения, он представлял себе путь в коммунистическое будущее как мирный экономический процесс, избегающий насилия классовой борьбы.