Идеологическую основу евразийского движения составляет концепция империи как исторического компромисса между всеобщим государством и национальным самоопределением. Евразийцы не считали историческое христианство основным контекстом русской культурной идентичности. Для них Российская империя была скорее наследницей Монгольской империи, а русские – лишь одним из народов, населявших территорию между Западной Европой и Китаем. В этом смысле Российская империя служила воплощением не специфически русской национальной идентичности, а культуры, общей для всех народов, проживавших на ее территории, и прежде всего для восточных народов, которые, как и Россия, входили в состав Монгольской империи. Монгольская империя, разумеется, не имела ничего общего с западноевропейскими культурами. Поэтому, считали евразийцы, Российская империя также должна была формироваться в оппозиции Европе.
Для большинства русских эмигрантов Октябрьская революция означала конец исторической России – ее исчезновение с политической и культурной карты мира. Евразийцы, однако, очень рано отреагировали на новое и несколько парадоксальное изменение позиции России по отношению к Западу, произошедшее в результате Октябрьской революции. Идеология нового большевистского правительства была полностью западной, но его политика была направлена против Запада, считавшегося классовым врагом. Лидеры большевиков, например Лев Троцкий, прекрасно понимали парадоксальность этой ситуации. Они надеялись разрешить ее с помощью мировой революции, которая, как предполагалось, воссоединит Россию и Запад. Однако евразийцы не верили в такую возможность. Они считали Запад стабильным и неуязвимым к любой пролетарской революции. А это означало, что большевистская Россия навсегда останется врагом Запада. Вестернизация России привела не к преодолению разрыва между Россией и Западом, а, наоборот, к его усугублению.
Но евразийцы не оплакивали этот факт – напротив, они его приветствовали. Конфликт между Россией и Западом был гарантией сохранения Россией своей культурной идентичности и политической автономии. Как и славянофилы до них, евразийцы видели в Русской православной церкви основу русской культурной идентичности и осуждали атеистический большевизм как врага русской духовности. Однако политическая и экономическая независимость от Запада была для них даже важнее духовной независимости. Они видели, что мир колонизирован империалистическими западными державами, а Россия рискует стать еще одной западной колонией. Россия, по мнению евразийцев, всегда жила в симбиотических отношениях с другими евразийскими народами – например, монголами – и этот симбиоз следовало сохранять, поскольку лишь он гарантировал независимость России от господства западных держав.
Евразийское движение объединило многих талантливых философов, историков и писателей, но можно с уверенностью сказать, что самым интересным и значимым среди них был Николай Трубецкой. Его отец Сергей Трубецкой – известный философ, близкий к Владимиру Соловьеву. В научном мире Николай Трубецкой известен прежде всего своими работами по фонологии, которые оказали влияние на развитие структурализма. Но здесь мы сосредоточимся на политических трудах Трубецкого, поскольку в них философские и политические взгляды евразийства сформулированы максимально лаконично и ясно.
Самый интересный текст Трубецкого – «Европа и человечество» (1920), название которого уже содержит в себе его программу и напоминает известную работу Николая Данилевского «Россия и Европа» (1871)[107]. Однако, в отличие от Данилевского, Трубецкой противопоставляет Европу не России, а всему человечеству. Согласно Трубецкому, не следует считать европейские национальные государства «нормой», а Россию – исключением: напротив, как раз Европа и европейский национализм исключительны. Человечество в целом устроено скорее наподобие России: каждая неевропейская нация разделена на европеизированный высший класс и простых людей, носителей коренных неевропейских культур. А значит, каждая неевропейская нация сталкивается с теми же проблемами и встает перед тем же выбором, что и Россия. Россия нормальна, Европа – исключительна.
Трубецкой начинает книгу с заявления о том, что решил представить эти идеи широкой публике сейчас, потому что считает, что время для них настало после войны:
Великая Война, а особенно последовавший за нею «мир», который и до сих пор приходится писать в кавычках, поколебали веру в «цивилизованное человечество» и раскрыли глаза многим. Мы, русские, конечно, находимся в особом положении. Мы были свидетелями того, как внезапно рухнуло то, что мы называли «Русскою культурой». Многих из нас поразила та быстрота и легкость, с которой это совершилось, и многие задумались над причинами этого явления[108].
Трубецкой начинает свой анализ с обсуждения традиционного противопоставления национал-шовинизма и космополитизма. В европейской культурной традиции шовинизм имел дурную репутацию, поскольку он ставит одну конкретную нацию выше всех прочих. Одновременно считается, что космополитизм заинтересован в прогрессе всего человечества и готов пожертвовать национальной особенностью во имя общечеловеческой культуры. Однако, по утверждению Трубецкого, такая универсалистская интерпретация европейского космополитизма иллюзорна. Европейские космополиты надеются цивилизовать всё человечество. Но под цивилизацией они понимают общие характеристики европейской романо-германской культуры и хотят, чтобы остальные народы приняли эту культуру как общечеловеческую. Трубецкой пишет: «При оценке европейского космополитизма надо всегда помнить, что слова „человечество“, „общечеловеческая цивилизация“ и прочее являются выражениями крайне неточными и что за ними скрываются очень определенные этнографические понятия. Европейская культура не есть культура человечества. Это есть продукт истории определенной этнической группы»[109]. Выходит, европейский космополитизм – это просто панъевропейский шовинизм. Но Трубецкой спрашивает себя и читателя: почему так много неевропейских народов, включая славян, принимают европейскую культуру как всеобщую и готовы ради нее отвергнуть свои собственные культуры? По словам Трубецкого, «те, кто поддался пропаганде романо-германских шовинистов, были введены в заблуждение словами „человечество“, „общечеловеческий“, „цивилизация“, „мировой прогресс“ и проч»[110]. Интеллектуалы неевропейских стран должны понять, что европейская культура лишь одна из многих человеческих культур, и, следовательно, интеллектуалы должны перестать навязывать эту культуру населению своих стран как всеобщую. Однако можно всё же спросить: почему так много людей верят в превосходство европейской культуры?
Одна из причин, пишет Трубецкой, – военное превосходство европейских держав:
Самое простое и наиболее распространенное доказательство заключается в том, что европейцы-де фактически побеждают дикарей; что каждый раз, когда дикари вступают в борьбу с европейцами, борьба кончается победой «белых» и поражением «дикарей». Грубость и наивность этого доказательства должна быть ясна для всякого объективно мыслящего человека. Этот аргумент ясно показывает, насколько поклонение грубой силе, составлявшее существенную черту национального характера тех племен, которые создали европейскую цивилизацию, живет и по сие время в сознании каждого потомка древних галлов и германцев[111].
Второй аргумент заключается в том, что «дикарей» невозможно воспитать по-европейски. Ожидается, что Трубецкой будет утверждать, что это мнение основано на расистских предрассудках и что «дикарей» действительно можно воспитать таким образом. Однако Трубецкой переворачивает аргумент. Европейскую культуру можно было бы считать превосходящей «дикие» культуры только в том случае, если бы европейцам было легче стать частью «дикой» культуры, чем «дикарям» – стать частью европейской культуры. Но это не так – и Трубецкой приводит следующий пример:
Достаточно упомянуть талантливого французского живописца Гогена, попытавшегося стать настоящим таитянином, поплатившегося за эту попытку помешательством, а позднее и алкоголизмом, и окончившего жизнь бесславной смертью в пьяной драке. <..> так как эта невозможность остается взаимной и для европейца стать дикарем так же трудно, как для «дикаря» стать европейцем, то из этого всего нельзя сделать никакого вывода о том, кто «выше» и кто «ниже» по своему «развитию»[112].
Культуры не бывают высокими и низкими – они просто разные. Любая культура одинаково сложна для иностранцев. Поэтому представители любой культуры воспринимают иностранцев как детей.
Заметим, кстати, что такая оценка чужой психики наблюдается не только между двумя народами, но и между разными социальными группами одного и того же народа, если социальные различия в этом народе очень сильны и если высшие классы приняли иноземную культуру. Многие русские интеллигенты, врачи, офицеры, сестры милосердия, общаясь с «простым народом», говорят, что это – «взрослые дети». С другой стороны, «простой народ», судя по его сказкам, усматривает в «барине» известное чудачество и черты наивной полудетской психологии[113].
К этому моменту стратегия текста проясняется. Трубецкой пытается решить проблему, которая мучила всю русскую интеллигенцию XIX века: как объединить русскую нацию, радикально расколотую на высший класс, получивший западное образование, и простой русский народ, получивший традиционное образование. Как свидетельствует название трактата, «Европа и человечество», Трубецкой универсализирует этот характерный для России культурный раскол. Россия становится образцовым примером культурной проблемы, свойственной неевропейскому человечеству, а именно примером раскола между европеизированным высшим классом и большинством населения. Таким образом, универсализируется уже не европейская культура, а культурный конфликт внутри каждой неевропейской культуры. Только преодолев этот универсальный культурный конфликт, Россия сможет самоутвердиться как нация. Здесь снова русская национальная проблема становится проблемой всеобщей, а «русский вопрос» требует всеобщего решения.
Полная европеизация, по мнению Трубецкого, не решает эту проблему, поскольку попытка европеизировать любую неевропейскую нацию никогда не преодолеет культурную дистанцию, отделяющую ее от подлинно европейских наций, и тем самым обрекает неевропейские нации на отсталость.
Сравнивая самого себя с природными романо-германцами, европеизированный народ приходит к сознанию их превосходства над собою, и это сознание вместе с постоянным сетованием о своей косности и отсталости постепенно приводит к тому, что народ перестает уважать самого себя. <..> Патриотизм и национальная гордость в таком народе – удел лишь отдельных единиц, а национальное самоутверждение большею частью сводится к амбициям правителей и руководящих политических кругов[114].
В результате европеизированная нация перманентно ощущает себя слабой и недостаточно развитой. Траектория технологического развития, которую проходит эта нация, та же, что и в Европе, но разница заключается в меньшей интенсивности промышленной деятельности, вследствие чего европеизированной нации никогда не угнаться за западным техническим прогрессом. Ощущение отсталости и низкая самооценка становятся постоянными:
…именно в этой спорадичности таких ощущений отсталости и заключается их главное зло. Устранять последствия этих спорадических ощущений отсталости можно лишь столь же спорадическими историческими прыжками. <..> Последствия такой скачущей «эволюции» поистине ужасны. За каждым скачком неминуемо следует период кажущегося (с европейской точки зрения) застоя, в течение которого надо привести в порядок культуру, согласовать результаты, достигнутые путем этого скачка в определенной сфере жизни, с остальными элементами культуры. А за время этого «застоя» народ, понятно, опять и еще больше отстает[115].
Трубецкой подводит итог: «Итак, последствия европеизации настолько тяжелы и ужасны, что европеизацию приходится считать не благом, а злом»[116]. Социализм, по его мнению, есть лишь продолжение и даже радикализация того же зла другими средствами, поскольку социализм предполагает европеизацию.
Это зло, считает Трубецкой, может быть преодолено только в том случае, если интеллигенция каждой неевропейской страны откажется от стратегии европеизации и объединится с интеллигенцией других неевропейских стран в борьбе против европейского доминирования. Хотя на протяжении всей своей книги Трубецкой требует безусловного уважения к специфике каждой конкретной культуры, к концу текста становится ясно, что существует только два типа культуры, европейская и неевропейская, и что все различия между неевропейскими культурами вторичны и по сути не имеют значения. Что действительно определяет все эти культуры, так это внутренний конфликт между процессом европеизации и коренными культурными традициями. Трубецкой заканчивает свой текст следующим предложением: «…истинное противопоставление есть только одно: романо-германцы – и все другие народы мира, Европа и Человечество»[117]. Предполагается, опять же, что внутренний раскол русской нации на вестернизированную элиту и незападное, «отсталое» население преодолим только в универсалистской перспективе – на этот раз через отказ от стратегии европеизации и переход к всеобщей борьбе всех незападных наций против Запада.
Но что такое «человечество», о котором идет речь в названии? Термин звучит универсалистски. Однако формула «Европа и человечество» дает понять, что Трубецкой не считает Европу частью человечества. Тогда кем он ее считает – врагом человечества? Так далеко Трубецкой не заходит. Скорее, человечество представляется ему ареной борьбы двух идей: европеизации и антиевропеизации. Ранее в тексте Трубецкой описывает борьбу такого типа как «борьбу за первенство», используя термин из социологической теории Габриэля Тарда (duel logique)[118]. Тардовская duel logique не имеет ничего общего с логическим противоречием в понимании традиционной логики. Тард пишет о конкурирующих идеях, которые следует понимать, как справедливо замечает Трубецкой, как конкурирующие системы культурных ценностей или, если угодно, как конкурирующие жизнеформы. В этом смысле можно говорить, например, о русской идее, конкурирующей с западной идеей, западными ценностями. Однако Трубецкой не считает русскую идею специфически русской национальной идеей. Русская идея – это общая, универсальная идея антиимпериалистической, антизападной борьбы, ареной и ставкой в которой является весь мир.
В «Европе и человечестве» Трубецкой вступает в логическую дуэль между европеизацией и антиевропеизацией, из которой надеется выйти победителем. В другой статье он пишет: «Одною из основ евразийства является утверждение, что демократический строй современности должен смениться строем идеократическим». Идеократия должна исключить возможность влияния на общество таких «безответственных факторов», как частный капитал и пресса, «и потому неизбежно является до известной степени социалистическим» строем[119]. Главный идеал идеократии – готовность пожертвовать собой ради общего блага. Трубецкой сближается с Соловьевым, когда пишет, что не имеет в виду жертву ради «биологической или социальной группы», ибо «так поступают животные». Национальные и классовые интересы, определяющие человеческое поведение в ситуации демократии, де-факто равны естественному, животному состоянию. Истинная жертва – это жертва ради общего блага, то есть благополучия целого. Но что такое целое? Для Трубецкого человечество – слишком общая и абстрактная идея, чтобы жертвовать ради нее своей жизнью. Можно пожертвовать собой ради нации или класса, потому что ты против чего-то. «Чему же противопоставлено человечество? Неужели другим видам млекопитающих?»[120] Невозможно бороться за человечество как таковое – а значит, невозможно принести жертву ради него.
Трубецкой пишет, что это не класс, не народ и не человечество, а «многонародное целое», связанное не биологически, а исторически[121]. По словам Трубецкого, будущее принадлежит идеократическим государствам, основанным не на общем национальном происхождении, а на общей культуре и исторических традициях. Другими словами, мы снова сталкиваемся здесь с фигурой обращения – на этот раз с приверженностью принципам и ценностям, которые, как утверждается, составляют основу имперской культуры. И эта приверженность опять же связана с готовностью к самоотрицанию: готовностью рискнуть жизнью, а также отвергнуть свою национальную и классовую идентичность. Пытаясь найти средний термин между космополитизмом и национализмом, Трубецкой приходит к выводу, что таким термином может быть только империя – но империя, переопределенная в универсальных понятиях, таких как общие культурные ценности и исторические традиции. Идеократическая империя должна руководствоваться лишь целью защиты общих культурных ценностей, а не интересами определенного народа (как в классических империях) или определенного класса (как в СССР). Только в этом случае империя перестанет быть деспотической и обретет поддержку населения. Разумеется, Трубецкой считал, что такое культурно-историческое единство образуют народы, населяющие территорию Российской империи, а позднее и СССР. По его словам, СССР ближе к идеалу идеократии, чем европейские либеральные демократии. «Что же касается европейских идеократических государств, то им до подлинной идеократии предстоит пройти еще более длинный путь», потому что они движимы зоологическим национализмом и борются с идеей общей европейской культуры (имеются в виду фашистские движения). Трубецкой замечает: «Парадоксально, что панъевропеизм, который один мог бы стать идеей-правительницей европейской идеократии (ибо ни одна европейская страна в отдельности не может претендовать на автаркию), в настоящее время является идеологией либерализма и демократии, т. е. злейших противников идеократии»[122]. В истинно идеократическом государстве общие культурные ценности заменят общую религию.
Но Трубецкой странным образом упускает из виду тот факт, что либерализм и демократия принадлежат к общеевропейским ценностям, которые он хочет защитить от «зоологического национализма». Он связывает либерализм и демократию исключительно с доминированием частных интересов над интересами государства и не рассматривает возможность совпадения частных и государственных интересов. Однако европейская культурная идея состояла именно в реализации такой возможности, и европейская политическая мысль традиционно пыталась найти баланс между «естественными» правами человека и политическими нуждами.