Многие космогонические мифы фиксируют ситуацию перехода от непрерывности к дискретности и, следовательно, от природы к культуре. Происходит сегментирование пространства, деление его на части – небо отделяется от земли, свет от тьмы, земля от воды и т. д. При этом мы понимаем, что вместе с этими действиями происходит некий временной сдвиг, вернее, они являются лишь иллюстрацией рождения времени. Рождается время, которое можно фиксировать, делить, измерять, переживать его течение, беспокоиться о невозможности его возвращения. В качестве одной из ключевых категорий для характеристики экзистенциального измерения времени можно назвать именно беспокойство. Возможно, что культура во всем многообразии ее проявлений является результатом беспокойства по поводу утекающего времени. Ведь только освобождаясь от диктата времени, мы обретаем покой. Главный вопрос заключается в том, что это беспокойство может выражаться совершенно по-разному. В архаических и традиционных культурах главная забота человека – периодическая отмена времени, его новое рождение и переход на новый виток. В культурах христианского корня, осознавших необратимое течение времени, наблюдается стремление к выходу из этого потока и обращение к вечности (надежда на ее обретение в будущем). В буддизме круговорот бытия – колесо сансары – предполагает, что человек попадает в сети времени и лишен надежды на избавление в будущем. Поэтому он должен выйти из этого круговорота, освободившись от пут времени. Современный человек, пребывая в заботах по поводу невозвратно утекающего времени и не понимая его природы, постоянно ускоряет темп собственной жизни, заставляя время бежать еще быстрее и тем самым попадая в замкнутый круг.

Невозможно до конца понять природу времени, не разобравшись в том, как оно рождается. Как человек выпадает из потока чистой длительности, лишенной какой-либо ценности, которую можно измерить? Эти вопросы очень сложны для нашего понимания. Однако есть вероятность того, что одним из важнейших факторов осознания времени стало овладение речью. Давайте вспомним идею Ф. де Соссюра о том, что мышление, взятое само по себе, вне языка, похоже на туманность, лишенную каких-либо границ. Звуковая субстанция сама по себе также не является чем-то более определенным. Она – всего лишь пластическое вещество, способное обрести любую форму. Но объединение мышления и звука с неизбежностью приводит к разграничению единиц. «Все сводится к тому в некотором роде таинственному явлению, что «мысль-звук» требует наличия делений и что язык вырабатывает свои единицы, оформляясь между двумя бесформенными массами» [1343]. При этом звук, приобретший свойства «означающего» (акустического образа), имеет лишь одно измерение – линию времени, где элементы следуют один за другим, образуя цепь.

Повсеместно у «первобытных» народов мы встречаем особое отношение к слову, наделение его магическими свойствами, способностью изменять реальность. Если следовать логике нашего рассуждения, то произнесенное слово каждый раз выхватывало человека из потока чистой длительности (тьмы бессознательного, по терминологии К. Г. Юнга), обращая его к новому способу бытия. Амбивалентность отношения к слову, как и ко всему сакральному, заключалась в том, что, с одной стороны, произнесенное слово каждый раз актуализировало трагическую необратимость времени, а с другой стороны, не менее трагичным представлялся и отказ от слов, грозивший погружению во тьму безвременья. В этой ситуации первобытное мышление выбирает срединный путь, своего рода медиацию – периодический возврат к началу времени и таким образом аннулирование того, что уже было пройдено.

Известный тезис теории Ф. де Соссюра гласит, что связь означающего и означаемого в языке произвольна, ассоциативна, то есть немотивирована. Благодаря этому свойству ассоциативные, парадигматические связи активно использовались в мыслительных операциях по знаковому упорядочиванию реальности. Но при этом мы видим, что тот космический порядок, который разворачивается перед нами в мифологических текстах, отнюдь не произволен, и одни и те же космологические сюжеты повторяются в мифах разных народов. К. Леви-Строс справедливо заметил, что мифы сочетают в себе рассказанную историю, которая характеризует истекающее время, и пребывающую неизменной структуру. Этот важный тезис может быть значительно дополнен. Синтагматическая составляющая языковой деятельности предполагает жесткую детерминированность расположения знаков, обусловленную их необратимостью во времени. В процессе мышления синтагматика действует в сочетании с ассоциациями и серьезным образом ограничивает их произвольность. Сочетание синтагматики и парадигматики в нашем языке и в мышлении имеет под собой очень важные основания. Оно было необходимо для овладения временем.

Первобытному человеку нужно было не только зафиксировать истекающее время посредством выведения в пространственное измерение, но и научиться его измерять. Ассоциативные отношения предполагают одновременность существования определенных элементов в сознании. Но именно одновременность как минимум двух явлений необходима для того, чтобы измерить время. Прекрасное объяснение этого тезиса можно найти у А. Бергсона. Одновременность нужна, во-первых, для того, чтобы отметить одновременность мгновения и показаний часов, во-вторых, для отметки одновременности моментов этих показаний с моментами нашей внутренней длительности, создаваемыми самим актом отметки [1344]. Но ведь у первобытного человека не было часов! В этих условиях для фиксации и измерения времени необходимо было, чтобы из потока чистой длительности мышлением были выхвачены как минимум два элемента бытия, которые можно было бы сопоставить в их одновременности и выявить некий предел длительности. Посредством пространственного распространения этих элементов можно было зафиксировать истекающее время, а посредством их ассоциации в сознании выработать некоторую меру их развертывания. Для измерения времени мог использоваться не только ход солнца, но и любой движущийся объект: летящая птица, растущее дерево, текущая река, движущееся животное и т. д. Бегущее животное легко сопоставить с течением реки, летящую птицу с движением солнца, а растущее дерево с ростом человеческого организма.

Давайте рассмотрим два примера, которые помогут нам разобраться в особенностях измерения времени первобытным человеком. Якуты наступление зимы связывали с приходом белого быка с голубыми пятнами и огромными рогами. Этот бык приходил с северного края земли, и от его морозного дыхания замерзала река. Но с приходом, а точнее – прилетом, весны в образе орла у него отваливались рога, а затем и голова, и его тело уплывало вниз по реке Лена в Ледовитый океан [1345]. (Весна в представлениях многих сибирских народов ассоциировалась с орлом и солнцем.) У селькупов представления о смене дня и ночи были связаны с образом Великой лосихи Кыз-анги. Она живет в огромном подземном доме и в ней заключена вся земная сила жизни. Когда лосиха дышит, сила жизни выходит вместе с ее дыханием и воплощается в образах утренней и вечерней зари. Кыз-анги постоянно движется. За сутки она обходит весь мир с востока на запад. Выходит из-под земли, поднимается на небо и снова уходит под землю. На своих рогах она несет солнце [1346].

На первый взгляд кажется, что сопоставление длительности зимы с быком является излишним, ведь достаточной мерой может служить река, вода на которой замерзает в начале зимы и освобождается ото льда в конце зимы. Точно так же образы орла и лосихи кажутся ненужными на фоне наблюдения за движением солнца. Но мы обладаем четко определенными и независимыми от нас единицами измерения времени. Первобытный человек таким инструментарием не располагал и сделал в этой ситуации лучшее и, может быть, единственно возможное – начал прибегать к свободным ассоциациям. Конечно, он наблюдал ежедневный восход солнца, его движение по небу и закат, ощущал внутреннее переживание истекающего времени, но этот опыт должен был быть зафиксированным и измеренным. Только так время и пространство обретали структуру, которую можно было удержать в сознании, выхватить из постоянно утекающего потока и запомнить. Только сопоставив восходящее солнце, например, с приходом лосихи, мозг мог сформировать идею о периодической повторяемости этого явления. Солнце ежедневно всходило и заходило, а образ лосихи продолжал неизменным пребывать в сознании. Именно поэтому перевод синтагматических связей в парадигматические отношения стал необходимой операцией первобытного мышления. Можно с уверенностью сказать, чем поэтическое мышление отличается от мифологического. Поэт, придумывая метафору для описания зимы, очень хорошо понимает это природное явление и все его физические параметры. Первобытный человек этого знания не имел, поэтому его образы не являлись совершенно произвольными, они фиксировали связи между явлениями и были необходимы для формирования структуры той реальности, в которой он жил. Возможно, что животные, в той или иной мере обладая способностью ассоциативного восприятия реальности, не умеют выстраивать свои впечатления в синтагматический ряд, выхватывать их из потока чистой длительности, поэтому они не обладают памятью и живут вне времени.

Постепенно человек научился более свободно манипулировать со временем, выделил его в абстрактную категорию, изобрел календари. И потребность в ассоциативном восприятии времени отпала. Но еще долго эти ассоциации продолжали определять строй мышления человека. Если ассоциации носят относительно произвольный характер, то сама структура языка не может быть произвольной и не зависит от языковой деятельности конкретных людей. Она определяет их языковую деятельность, является строго заданной, инвариантной (синхрония). Любые изменения в структуре языка происходят достаточно медленно и осуществляются они благодаря речи и через речь (диахрония) [1347]. Изменения в языке фиксируют изменения в мышлении, в способе восприятия реальности, а значит, они изменяют и саму реальность. Чем более свободна, индивидуализирована речь, тем быстрее она влечет за собой изменения структуры языка. Может быть, поэтому речь первобытных народов не была столь неумеренной и произвольной, как в современном мире. Магическое отношение к слову не было заблуждением, но суровой необходимостью. Ритуальная шаблонность и табуированность речевых форм позволяла в максимальной степени сохранить связь своей реальности с сакральными образцами, свести к минимуму изменения, которые грозили утратой этой связи.

Однако синтагматическая составляющая мышления и речевая активность неизбежно приводили к необратимым изменениям, мир и человек становились другими. Но не по законам линейной эволюции, а концентрическими кругами, когда изменения почти незаметны и создается иллюзия возможности постоянного возвращения к истокам. По мере прохождения очередного временного цикла, например, года, человек неизбежно возвращался к сакральному пра-времени, к исходной точке своего бытия и на какой-то период попадал в безвременье, находился в промежутке между старым и новым миром. Тем самым моделировалась исходная ситуация чистой длительности, лишенная характеристик времени. Моделирование этой ситуации было необходимо для того, чтобы «аннулировать» уже истекшее время и отменить те изменения, которые оно с собой принесло. Поэтому в начале каждого года (а затем и более длительных циклов) мир как бы рождался заново в соответствии с сакральными образцами. Хотя полная отмена времени была лишь видимостью, и в начале нового цикла мир был уже немного другим.

Кроме этого, сама возможность измерения времени открывала пути для выхода из него. Если время делится на отрезки, неизбежно есть нечто, что существует между этими отрезками и гарантирует дискретность временно́го потока [1348]. Между отрезками времени может находиться только отсутствие времени. Безвременье характеризует не только переход от одного цикла к другому. Оно незримо присутствует как в биологических, так и в социальных ритмах, маркируя переходные состояния: начало или конец дня (или сезона), переход из одной возрастной (и/или социальной) группы в другую и т. д. Все варианты межвременны́х промежутков представляли собой исключительную опасность. Во всех этих ситуациях человек скорее рисковал выпасть из времени и, по всей видимости, периодически выпадал из него, чем сознательно его аннулировал. Поэтому переходные состояния обставлялись сложными ритуалами, позволяющими более или менее безопасно миновать безвременье.

Пространство представляло собой зримый образ времени и поэтому также разворачивалось в концентрическую схему. Отсутствие представлений о непрерывном и равномерном течении времени способствовало формированию неоднородного пространства. Максимумом сакральности обладала та точка в пространстве, где совершился акт творения, то есть центр мира – мировая ось в ее многочисленных вариантах. Сакральный центр был вписан в серию все увеличивающихся входящих друг в друга пространств, которые по мере удаления от центра становились все менее сакральными [1349]. Поскольку пространство имеет такой же дискретный характер, как и время, то, естественно, оно предполагало и качественную неоднородность входящих в него сегментов. Перемещение из одного локуса в другой или же нахождение в особом месте пространства (например, перекресток, пещера, отверстие в земле и т. д.) могло сопровождаться выпадением из утвердившейся пространственно-временной системы координат.