Комплекс традиционных представлений о дереве как универсальном носителе «жизненных», а также пространственно-временных характеристик мира в полной мере воплотился в «шаманской» системе мировоззрения, составил его основу, а также получил импульс для новых «импровизаций» на заданную тему. Фактически, не отходя от созданных традицией смыслов, в шаманизме были выработаны дополнительные механизмы культурной адаптации, встраивающие шаманскую идеологию в общий культурный контекст.

Идея о тесной связи жизни человека и дерева нашла свое дальнейшее воплощение в шаманских представлениях о наличии у каждого шамана своего особого «шаманского дерева». Эвенки считали, что в таком дереве помещалась душа шамана. Если это дерево падало, шаман умирал [507]. Единственное предназначенное шаману дерево он мог увидеть во сне, но потом обязательно должен был отыскать его в лесу, поскольку из этого дерева изготавливались детали для ритуальных орудий – обечайка и рукоятка для бубна, колотушка, посох. У якутов деревом, предназначенным для обечайки бубна, служит развесистая лиственница с пучкообразно расходящимися вверху ветвями, или же лиственница, выросшая наклонно и издающая скрип [508]. Якутский шаман, найдя «свое» дерево, надевал на него костюм, привязывал веревкой и читал ряд заклинаний. Только после этого он откалывал от дерева нужный кусок [509]. Во время обряда оживления бубна шаман произносил заклинание, в котором описывал это дерево и отмечал, что оно было специально создано для него:

На костюме якутского шамана была привеска, изображавшая это единственное «шаманское» дерево: «зародившуюся по предназначению для шамана лиственницу с ветловидной кроной» [511]. Изготовление бубнов ваховскими хантами также представляло собой сложную процедуру, связанную прежде всего с выбором особого дерева. Бубен изготовлялся самым пожилым мужчиной, который должен был один уйти в лес и отыскать дерево (кедр, ель или лиственницу) с верхними ветвями, напоминающими по форме оленьи рога. На уровне своего роста он должен был срезать сук для обечайки, желательно с восточной стороны дерева, можно с северной или южной, но не с западной, так как на западе живут злые духи. Пришедший в негодность бубен уносился шаманом в лес и вешался на дерево. В случае смерти шамана бубен также вешали на дерево [512]. Обычай вешать разорванный или поломанный бубен после смерти шамана на дерево или шест был отмечен у многих тюркских племен Саяно-Алтая [513].

Нанайцы считали, что шаманское дерево, растущее в тайге, является прообразом одного из девяти небесных деревьев, растущих на четвертом небе. Только шаман знал это дерево, но сам он в лес не ходил, а объяснял близким, как его найти. Из него делали фигурку главного духа-помощника шамана – аями[514]. Дерево, предназначенное для колотушки, нанайский шаман мог увидеть во сне, а затем его необходимо было отыскать в лесу [515]. Шаманские деревья тувинцев назывались хам-ыяш и пользовались особым почитанием. Как правило, это были деревья необычной формы: либо с причудливо сросшейся пышной кроной, либо разные деревья, растущие от общего корня [516]. Береза, которую алтайцы выбирали для рукоятки бубна, должна быть чистой, без повреждений и расти вдали от жилья, чтобы к ней не подходил скот и ее не касалась рука человека. Такие же требования они предъявляли и к кедру, идущему на обечайку [517]. Хакасский деревянный жезл – орба – должен был изготовляться из березы, из корней которой выросло три побега. Отрезался отросток с восточной стороны так, чтобы дерево не засохло [518].

Дерево могло быть связано с шаманским родом и воплощать собой его судьбу. Так, согласно народным верованиям хакасов, если на месте захоронения шамана вырастало дерево, оно свидетельствовало о благополучии шаманского рода. Если дерево разрасталось, то значит, шаманский род будет процветать, если засыхало, то род прекратит свое существование [519]. Здесь можно также вспомнить об общем происхождении эвенкийских слов мугды (дух-предок) и мугдэ (пень), о чем уже упоминалось выше. У волочанских нганасан есть предание о происхождении шаманского рода Нгамтусуʼо. Считается, что все представители этого рода получили свой дар от шаманки Нейминг, которая, чтобы отвлечь на себя козни оспы, уносившей целые стойбища, велела оставить себя в одиночестве на одном из холмов в тундре. Перед смертью она сказала, что в будущем на ее голове вырастет дерево, которое нужно срубить и сделать себе койка [520]. Г. В. Ксенофонтов отмечал, что у бурят почитание душ наиболее чтимых, древнейших шаманов связано с особым отношением к деревьям, прежде всего к березам. Запрещалось рубить какое бы то ни было дерево в шаманской роще. Кроме того, буряты угощали своих духов через ветви деревьев, растущих на могиле, а потом и через каждое березовое дерево, если не было возможности ехать на место погребения [521].

Возможно, что представление о том, что душа умершего воплощается в дереве, тесно связано с идеей о том, что местом обитания духов являются деревья, которые, как правило, имеют необычную и даже уродливую форму. Якуты считали, что дух-хозяйка земли обитает в каком-нибудь старом многоветвистом дереве с большой кроной [522]. А злые духи на земле любили поселяться на уродливых по форме деревьях и на деревьях, имеющих дупла [523]. Духов, обитающих в деревьях, видели шаманы, и эти духи могли участвовать в шаманском становлении и посвящении. Так, А. А. Попов, описывая посвящение нганасанского шамана, упоминал о том, что он увидел дерево с тремя разветвлениями. Из этих трех разветвлений вышли три духа, создающие шаманов: «Мы от одного человека уродившиеся женщины. Она (женщина) уродила нас, чтобы мы внутри дерева жили…» [524] В описании другого посвящения дух, посвящающий шамана, выходит из середины корня дерева [525]. К этому же смысловому ряду можно отнести олицетворения божеств в виде деревьев. Примером здесь может служить обрядовая традиция манси, в которой наиболее важные божества изображались в виде конкретных деревьев. На культовых местах часто находились три срубленных деревца (шеста), на которые набрасывали жертвенные одежды таким образом, что получались подобия человеческих фигур. Средний, самый высокий, шест обозначал Нуми-Торума (кедр). Боковые шесты могли предназначаться для Мир-сусне-хума (ель, береза), Калтась (береза), Куль-отыра (сосна), Полум-Торума (ель) или других божеств. На верхних концах шестов иногда вырезали личины этих божеств [526].

Тесная связь шамана с «шаманским» деревом, как правило, устанавливалась именно в период его посвящения. У якутов души будущих шаманов «воспитывались» в ветвях, наростах или отверстиях (дуплах) огромного дерева (лиственницы или березы), растущего в верхнем или нижнем мире (= на севере). Внизу этого дерева воспитываются плохие (слабые) шаманы. Самые сильные шаманы воспитываются в самых верхних ветвях (отверстиях) такого дерева [527]. Дерево, где воспитывались души якутских шаманов, имеет признаки Мирового дерева. Так, якуты называли его Ыйык-Мас, считали, что оно доходит до девятого неба, и окружность его никто не может определить. По другим сведениям, это дерево называется Аар-Кудук-Мас, что означает «священное дерево», или «великое дерево» [528]. В якутском фольклоре это дерево связывает три мира вселенной. Нганасанский шаман во время посвящения спускается вниз по корню «шаманского» дерева, на котором в люльках укачиваются будущие шаманы [529]. По сведениям Г. В. Ксенофонтова, у эвенков, соприкасавшихся с якутами, такое дерево называется тууру. Оно находится наверху, и на ветвях этого дерева в гнездах воспитываются души будущих шаманов [530]. Возможно, что воспитание душ будущих шаманов на деревьях, а также в гнездах явилось дальнейшим развитием идеи о том, что души будущих детей находятся в виде птичек или листочков в ветвях Мирового дерева. О постепенном выделении «иного» статуса шаманов среди соплеменников может свидетельствовать их особое положение в эвенкийской традиции, где души простых людей выглядели как синички и находились на ветках, а души шаманов помещались в дуплах и выглядели как птенцы перелетных птиц [531].

Символика дерева стала также благодатным материалом для воплощения идеи «шаманского» пути как одного из стержневых и сквозных мотивов шаманской ритуальной практики. В описаниях шаманских посвящений у нганасан, сделанных А. А. Поповым, чтобы найти свою дорогу в мире духов, будущий шаман должен был либо вскарабкаться на дерево, либо пройти внутри него (по дуплу), либо спуститься вниз по корню дерева [532]. Шаманы у эвенков при каждом камлании водружали во дворе около чума дерево (шест) тууру. Оно было прообразом дерева, где воспитывались души шаманов. Считалось, что когда шаман шаманит, его душа по этому дереву поднимается к богу. Само же дерево во время камлания растет и доходит до вершины неба [533]. Непременное участие дерева или его аналога (шеста) в обрядах жертвоприношений, которые могли осуществляться как с шаманом, так и без него, свидетельствует о разработанности в традиционных культурах темы дерева как универсальной дороги, по которой жертва достигает своего адресата. Во время жертвоприношения хакасы обращались с молитвой к священной березе: «…По обычаю, начатому стариками, (обращаюсь к тебе), о богатая береза, имеющая серебряную кору и золотые листья, имеющая комкообразную о девяти разветвлениях макушку! Не перерезавши ни одного корешка, выкопав из черной земли, привезя на вершину белого таскыла, мы вкопали тебя и одною головою и обоими плечами кланяемся и покоряемся тебе!.. Согнувши правую ногу чернощекого белого ягненка, три раза обойдя богатую березу, имеющую золотые листья, мы приносим жертву, выпустив ее внутренности! Да дойдет наша жертва до великих богов!» [534] Путь телеутского шамана на небо также начинался у подножия священной березы. Дорога представляла собой переход по девяти воображаемым ступеням, идущим от вершины березы до небосвода, в который она упиралась. На девятой ступени шаман достигал местопребывания одного из сыновей Ульгеня [535]. Непременными атрибутами нанайских и ульчских шаманов были стоявшие у дома столбы тороан (ульч. тура, туру, дару). Обычно их было три, и это были обыкновенные деревья, несколько обтесанные снизу [536]. По предположению Л. Я. Штернберга, шаманские столбы тороан были символом Мирового дерева. Благодаря этому столбу шаман мог бывать где угодно, даже в самых «заоблачных высях» [537]. Нанайцы и ульчи считали также, что шаман, возвращаясь из далекого путешествия в другие миры, садился на вершину столба, через него спускался в подземный мир и только после этого попадал домой. Кроме этого, ульчи представляли, что невидимое шаманское дерево имеет три сучка с яркими светлыми цветами: один – для того чтобы молиться небесному богу Эндури, второй – чтобы ходить в загробный мир були, третий – чтобы связываться с подводным богом Тэму [538].

Таким образом, шаманское дерево воплощало собой три направления шаманских путешествий – на небо, в загробный и в подводный миры. У нанайцев, помимо шаманов, были особые ритуальные специалисты тудины (речь о них уже шла в главе 2). А. В. Смоляк предположила терминологическую связь слова «тудин» с ульчским туде – священный столб. Каждый тудин имел возле дома три столба тороан. Тудины молились по ночам у этих столбов и могли достигать второго неба, где находился бог Ëрхе Эндур [539]. Якутский шаман перед началом камлания водружал перед юртой шест, на конце которого было прикреплено деревянное или берестяное чучело гагары и гуся. От шеста к юрте протягивалась веревка, означающая путь, по которому шаман отправлялся к духам и отправлял кут жертвенного животного [540]. Мольбище забайкальских эвенков отличалось тем, что в чуме ставили две лиственницы (турукан) с отрубленными ветвями так, чтобы вершины их проходили через дымовое отверстие. Одну из них ремнем соединяли с лабазом, устроенным на некотором расстоянии против входа в юрту. Ремень символизировал дорогу духов-помощников в нижний мир [541].

Символикой дерева были насыщены костюм шамана и его ритуальные атрибуты. Характерной особенностью алтайских бубнов было наличие в правом углу на внешней стороне изображений одного или двух деревьев. Это – береза с золотистыми листьями, по которой шаман поднимается на небо и под ветвями которой отдыхает во время своих странствий. К ней же он привязывает своего коня во время остановок в далеком пути [542]. А. В. Анохин выделял на шорских бубнах изображения трех деревьев: Бай-Казың (береза), Бай-Сÿгÿт (Сööт) (дерево с сучьями на одной половине) и Бай-Терак (тополь). Бай-Казың считалась самым почитаемым деревом среди шаманистов. Шаман поднимался по девяти зарубкам этого дерева до самых облаков. За облаками Бай-Казың соединялась с другими сферами двумя параллельными шелковыми нитями, по которым шаман двигался дальше. Бай-Сÿгÿт (Сööт) и Бай-Терак служили этапами на пути шамана в верхнем мире. Кроме того, А. В. Анохиным было отмечено, что у телеутских шаманов бай-сööт – это дух, сопровождающий их во время путешествий, ожидающий их у дверей и держащий «войско духов» при себе, как на привязи. Поэтому бай-сööт называли также конской коновязью [543].

Рисунок 9. Бай-Казың. Варианты изображения

Рисунок 10. Бай-Сÿгÿт (Сööт). Варианты изображения

Рисунок 11. Бай-Терак

Рукоять бубнов у кетов называлась хастадокс, что буквально переводится как «бубна дерево» [544]. Кроме того, В.И. Анучин отметил семантическое соответствие между шаманским жезлом и шаманским деревом. Когда шаман накануне камлания втыкал свой жезл в землю около входа в чум, то это давало повод шутливо говорить: «… вот у нашего шамана выросло дерево; как скоро!» Из енисейских сказаний видно, что у легендарного шамана Dohʼa около дверей чума росло дерево, на котором сидел орел этого шамана. Таким образом, возможно, что шаманский жезл был именно символом «шаманского» (Мирового) дерева [545]. Название хакасского шаманского жезла – орба – может быть связано с хакасским хорба – «побеги березы», из которого вырезался ритуальный жезл [546]. Косвенные свидетельства в пользу семантического соответствия шаманского лука, стрелы и дерева можно обнаружить в фольклоре юкагиров:

Старик старухе: «…Мой кафтан принеси, сапоги принеси, шапку принеси, мой лук принеси». Лиственничную ветку натянув, дала. «Мою стрелу принеси». Талину, приготовивши, дала. Старичок потом пошел. До большой безлесной поляны дошел. Упомянутую свою стрелу вверх бросил. Сказал: «С концом-невидимкой деревом сделайся». На то дерево поднялся [547].

Важной деталью костюма эвенкийского шамана был нагрудник. Сверху донизу по центру нагрудника проходила вышитая полоса – туру, изображавшая дерево ирэкте (лиственница), имевшее два ответвления, направленные вниз [548]. У нанайцев изображение священного дерева конгор дягда яло туйгэ присутствовало на юбке, также являвшейся важной деталью шаманского костюма [549]. Определенный интерес представляет также нанайская шаманская шапка. Спереди на этой шапке находились оленьи рога чурукту. Но старики нанайцы называли эти рога еще и суе. Считалось, что это были части корней суэ мифического дерева конгор дягда яло туйгэ, на котором росли шаманские принадлежности. А. В. Смоляк отмечала, что по форме они скорее напоминают корни, а не рога [550].