Итак, председатель и главбух ждут, когда Вадим подаст заявление на увольнение. Как быть? Плюнуть на все и уехать в город? Но ведь в Ноевке о Вадиме пойдут неприятные разговоры. Скажут: «Плохонький консульт попался, вот его и выгнали… Не Прокурор, а прокурорчик…» Хотя Вадим об этом уже не услышит, но все равно неприятно… Приедет после него в Ноевку другой юрист, а ему будут рассказывать: «Был тут до тебя один… Кшикнули!» Или: «Не справился твой предшественник. Накуролесил и убежал…» Все могут сказать. Охотников представил, как он выходит из калитки Рубахиных с чемоданом в руке, как смотрят на него женщины, Пахом Митрофаныч, Фаина… Ему стало не по себе. Не-ет! Лучше он плюнет на предложение председателя и главбуха. Пусть они ждут его заявление, а он будет помалкивать и продолжать свое дело. Они напомнят. А Вадим опять отмолчится, как будто не ему и говорят. У них своя тактика, у него своя… Попытаются испортить биографию… Но не так просто это сделать. Вадим юрист, знает законы и постоит за себя…

Размышления Охотникова прервал Пахом Рубахин. Он вошел в боковушку, поздоровался и начал ходить по комнате взад-вперед.

— Про реформу слыхал? — остановился он у голландки.

— Про какую реформу? — не понял Вадим.

— Вся деревня знает, а он нет, — усмехнулся хозяин и опять заходил по комнате. — Словно в лесу живет… Денежная реформа на носу!

— Денежная? Не может быть. Ни по радио про это не говорили, ни в газетах не писали.

— Как же, напишут в газетах, жди! — возразил дед Пахом. В шестидесятом году писали и говорили про реформу заранее. Но при тогдашней реформе деньги не обесценивались. В шестьдесят первом что! Тогда рубль старых на десяток копеек новых обменивали, а на эти десять копеек столько же добра можно было купить что и на рубль старых. Тогда что! А это — никаких обменов не будет! Все, лопнут денежки, на двор с ними вместо газетки…

— Ложь это. Кто сказал?

— Кто, кто… Земля слухом полнится, — неопределенно ответил Рубахин. — Ладно, некогда мне, побегу.

Минут через пять Вадим увидел в окно, как хозяин отправился куда-то с тачкой. Охотников вышел из дому. Мимо калитки пробежал главбух с пустым мешком под мышкой, пробежал, как мальчишка, забыв о своей представительности. По деревне сновал парод. Кто спешил в магазин, кто из магазина. Ноевцы тащили муку, сахар, макароны. Показался Рубахин. Он вез нагруженную коробками и ящиками тачку, упираясь изо всех сил. Палило солнце. Скрипела тачка. Кряхтел вспотевший дед Пахом. Блестела его лысина. Майка на нем хоть выжимай, пряжка ремня виднелась на боку. Колесо тачки попало в выбоину, и Рубахин остановился. Охотников помог ему вывезти на бугор тяжесть и спросил:

— Из магазина?

— А то откуда же. — Дед Пахом снял майку, обтерся ей. — Перекурим, тачку смажем.

— Небось все деньги истратили? — поинтересовался Вадим.

— Истратишь тут… Магазин с гулькин нос, покупать нечего. В район бы махнуть! Или в область.

Охотников оглядел лежащие на тачке коробки с печеньями и шоколадными конфетами, потрогал ящик с мылом. Заметив под коробками опрокинутый вверх дном небольшой чугунный котел, удивленно спросил:

— Вы и котел купили? Зачем вам этот царь-колокол?

— В хозяйстве все пригодится. Поставлю его в палисаднике с водой вместо бочки.

Вадим засмеялся.

— Хорошо смеется тот, кто смеется после денежной реформы. Досмеешься, выбросишь свои денежки в мусорную яму.

— Я-то выброшу или нет — неизвестно, а вы уже выбросили. И как это вы ухитрились купить в продовольственном магазине чугунный котел, да еще поношенный? У вас что, комиссионка открылась?

Рубахин нахмурился, почесал лысину, потрогал бороду.

— Постой… Продукты, мыло и котел… Во галант… Во галантерия! Постой, дай остыть. Когда я выпивши или разволнуюсь, до меня доходит как до жирафа… Печенье, конфеты и котел… — Дед Пахом засуетился. — Ах, так твою перетак! Вспомнил! Этот котел за магазином валялся… Ничейный! Лащилин оттер его и продал мне. Точно! Объегорил!

Вадим сквозь смех спросил Рубахина:

— А все-таки зачем вам котел? Могли бы и не покупать!

— Мог бы! — Продолжал тот суетиться возле тачки. — Я и не хотел! Гришка Сапогов подзадорил, свояк Лащилина. Подошел я к прилавку, купил кое-что, спрашиваю продавца: «Чего еще купить можно?» А он прищурился и отвечает: «Все разобрали. Кроме котла, ничего не осталось». Я говорю: «На кой кляп мне твой котел? Бабе своей оставь его…» И хотел уйти. А Гришка Сапогов говорит: «Ты Лука, котел этот придержи пока, никому не продавай, я его возьму». Тут меня злость взяла. Ах вы, думаю, так вашу перетак! Обнаглели! Котлы и то по блату продаете! Разозлился да как зашумлю: «Почему это „никому не продавай“?! Я первый к прилавку подошел, что хочу, то и куплю!» А Гришка, сукин сын, свое твердит: «Мне котел вот так нужен!» И проводит себе по горлу ребром ладони. Тут я — хлоп деньги на прилавок! «Мой котел! — шумлю. — Мой, и все тут!» А Лащилин плечами пожимает, ежится, как баба в холодной поде, и говорит: «Уступи ты ему, Григорий, котел. Пусть возьмет, пес с ним. Я тебе лучше достану…» Вот и купил я этот проклятый предмет. Сговорились, сволочи! Подзадорили! Я им покажу!.. Ну и горлохват! Да я с него как с миленького денежки сдеру. В двойном размере! Я ему покажу, как ничейными котлами торговать!..

Охотников помог деду Пахому разгрузить тачку и пошел к магазину. У закрытой двери толпились женщины и читали объявление: «Магазин закрыт. Торговать нечем. Завмаг Лащилин уехал в район за товаром. Что и утверждаю: завмаг Лащилин».

Вадим сказал женщинам:

— Зря панику подняли. Никакой реформы не предвидится.

Но ему никто не поверил.

А вечером, после того как пригнали с пастбища скотину, Рубахин попросил Охотникова:

— Пошли к Лащилину. Ты у амбара постоишь, а я в избу войду, буду деньги с него требовать за котел. Если что… шумну.

Вадим пошел с ним.

Он прислонился к амбару и стал ждать. Сначала в доме Лащилина послышался угрожающий голос деда Пахома, потом раздался стук. Но шум и стук слышались недолго. В окнах вспыхнул свет. Было видно, как жена Лащилина Марфа сдвинула занавески. Но минут через двадцать Лащилин раздвинул их. Кухонная форточка распахнулась, в ней появилась голова завмага. На улицу вырвалась быстрая музыка.

— Павлыч, шагай сюда! Дело есть! — услышал Вадим приглашение Луки Матвеича.

Войдя в кухню, Охотников увидел на столе вино и закуску. Дверь в горницу была открыта. Там плясал под радиолу дед Пахом. Рядом с ним кружилась румяная Марфа.

— Мировая у нас, будь свидетелем, — сказал Лащилин. — Котел обмываем. — Он усадил вошедшего за стол, палил ему из трехлитровой банки стакан темно-красной жидкости и сказал: — Хлопни за мое здоровье. Мы-то уже на мази… Но я все равно поддержу тебя. — Лащилин палил полстакана, чокнулся с Вадимом.

Подошли Рубахин и Марфа, тоже сели за стол. А через несколько минут они опять пошли в пляс вместе с хозяином дома.

В двенадцатом часу явилась за своим мужем Лукерья Рубахина. Провожая гостей, пьяный завмаг хвалился на ухо Вадиму:

— Я ведь того-этого… Про денежную реформу-то болтанул. В магазине полно всякой всячины, товар залеживается, я и пустил слушок, что реформа денег на носу. В интересах государства, так сказать… Вот и расхватали все. — Лащилин оглянулся, опасаясь, как бы его еще кто не услышал, и добавил: — Только ты ни-ни… никому. А то меня за шкирку возьмут. Я тебе по секрету. Ты молодец, не поддался моей болтологии, не спешил деньги свои растранжирить. А Рубахин все подряд хватал. Подсунул бы я ему коровий блин, он и его купил бы…