Начитался Никита Моторин романов, повестей, стихотворений и вдруг почувствовал влечение к стихосложению.

Как-то сидел он в кухне, ел блины со сметаной. В ногах крутилась серая кошка. Дал ей кусок блина, разогнулся и увидал в окно, как мимо ограды прошла с палкой в руке бабка Апроська. Неожиданно в уме появилось четверостишие:

Анисья стояла у печки, опершись на чапельник. Никита привстал, отодвинул от себя тарелку с блинами, прочитал четверостишие вслух. Жена посмотрела на него и только вздохнула.

С тех пор пошло… Приятно Никите. Пусть стихи получаются чудные — зато складно и ладно. Душа радуется Никому он их не показывает, одна Анисья заглядывает в его писанину. Но ее никто не заставляет, не нравятся стихи мужа, пусть не читает. На всякий случаи он пригрозил ей:

— Гляди, старая, не проболтайся кому… Услышу хоть один анекдот про это… как дам — улетишь.

— С ума сходишь, — ответила Анисья. — Бросай чудить, пока не поздно… Пушкин из тебя все равно не получится, устарел.

— Доворчишься. Сочиню про тебя чего-нибудь, узнаешь.

— Да где уж тебе про меня!.. — отмахнулась Анисья.

— Не веришь? Ну гляди… — Моторин посмотрел на потолок, пошевелил губами. — Дождалась, старая, доворчалась… Слушай.

Жена засмеялась, потом посерьезнела.

— Брехун ты… Из тебя поэт, как из моей юбки парашют.

И ушла в другую комнату.

— А-а, не нравится! — заликовал Никита. — С сатирой, девка, шутки плохи! Как говорится, не в бровь, а в глаз попал!

Дверь открылась, в проеме показалась голова Анисьи.

— Ты про себя сочини! Про себя, Мотаня чертов! Как картинку над кроватью повесил!..

Жена опять исчезла. А Моторин пробормотал:

— Надо будет, сочиню. Тебя не спрошусь.

Как ни таился Никита, но оторвановцы каким-то образом пронюхали про его новое увлечение. Опять пошли анекдоты. Дескать, Никита «Василия Теркина» пишет, «Войну и мир» собирается перерабатывать.

Моторин шумел на жену:

— Всё ты-ы!.. Ты-ы, в деда мать! Больше некому! Дождешься у меня!..

* * *

Уставшая, расквашенная осенними дождями земля крепко заснула, укутанная снежной простыней. А с мутного неба крупными хлопьями продолжал падать снег. Никита Моторин задумчиво глядел в окошечко кладовой на колхозный двор и немного жалел, что наступила зима. Долго теперь не покатаешься на мотоцикле. В голове Моторина возникают различные предложения. Он старается сделать из них четверостишие, рифмует слова — ничего не получается. А сочинить что-нибудь очень хочется. Никита прошелся по кладовой взад-вперед, сцепив за спиной пальцы рук. Опять остановился у окошечка. Потом вдруг сорвался с места, быстро подошел к столику, зашуршал карандашом по бумаге. Все-таки получилось четверостишие. Но какое…

Моторин вздохнул. Хочется сочинить что-нибудь благородное, а выходят припевки под «Мотаню». Наверно, не дано Никите сочинять хорошие стихи. Права Анисья, устарел он для этого дела. Пораньше надо бы спохватиться, хотя бы лет на двадцать…

Домой Моторин пришел невеселый. После того как на часах девять раз прокуковала кукушка, лег спать. Повозился, повздыхал — заснул.

На улице похолодало. Поднялась поземка. Ветер бил прямо в окна, и в доме Моториных стало прохладно. Кошка Мурка спала под кроватью, проснулась, долго царапала кухонную дверь, но она закрыта накрепко. Люди спали, и никто не помог кошке проникнуть на теплую печь. Тогда она прыгнула на кровать, прошла по груди Моторина и начала лезть под одеяло. Никита проснулся, пустил Мурку себе под бок. Она свернулась калачиком, замурлыкала.

Моторин опять заснул. Откуда-то. сбоку из-за высокого дома выплыло дерево, а на нем огромная кукушка. Она прокуковала три раза, похлопала крыльями, кукарекнула и полетела в сторону реки, откуда тоже доносилось петушиное пение. Никита полез на дерево. На самой верхушке он помахал руками, как кукушка крыльями, кукарекнул и тоже полетел в сторону реки.

Потом Моторин увидел четверостишие, написанное карандашом на клочке бумаги:

Утром Никита вспомнил свои сны, усмехнулся, качнул головой. И откуда взялся такой складный куплет? Главное, так хорошо запомнился. Неужели правда во сне сочинил? Не верится. Может, когда наяву слыхал?.. Моторин вполголоса повторил куплет, записал его, опять усмехнулся. Снова под «Мотаню»… Ну и пусть. Все равно до Пушкина не дотянуть.

* * *

По центральному телевидению всю неделю должны показывать международную встречу, по хоккею. Для оторвановцев чуть ли не праздник. Хоккей в деревне не любит лишь Семен Моторин, бабка Апроська да еще кой-кто из женщин. А остальные заранее запаслись телевизионными программами, вечерами то и дело посматривают на часы — не прозевать бы передачу.

Сегодня Батюня опять в гостях у Никиты Моторина. Хоккейный матч начинается раньше обычного. На улице еще не стемнело, а на экране уже разгораются спортивные страсти. Лариса и ребятишки расположились на диване, Никита и Батюня на стульях у стола. Анисья варит на кухне щи. Она одна из тех, кому хоккей безразличен. Прошло минут десять, и вдруг экран телевизора погас.

— Что такое?! — почти в один голос воскликнули мужчины. — Почему исчезло?..

Никита вскочил, покрутил ручки настройки телевизора, ощупал розетку, покачал антенну — изображение не появлялось.

В комнату вошел Сергей и сообщил:

— Электричество отключили.

Для убеждения Никита пощелкал выключателем-света не было.

— Может, только у нас повредилось? — сказал он и надел шапку, валенки, вышел на крыльцо.

Увидел тракториста Свистунова.

— У тебя свет есть?! — крикнул Моторин.

— Нету! — ответил Свистунов. — На станции чего-нибудь случилось!

— Ах ты, в деда мать… — пожалел Никита. — Хоккей-то продолжается, а мы не видим. Что же делать?

— Пошли к электрику! — предложил тракторист. — Он должен знать, в чем дело!

Моторин вернулся в дом. Оделись с Батюней как следует, отправились к электрику Котову. А у того полно мужиков. Тоже пришли узнать, в чем дело. Электрик звонил из правления колхоза в район. Оттуда ответили, что на станции никаких повреждений нет, все нормально. Значит, где-то на линии неполадка.

Котов тоже большой любитель хоккея. Он кинул себе на спину сумку с инструментами, расправил на плечах лямки, стал на лыжи и поехал искать неполадку. Мужики разошлись по домам, стали ждать свет.

Но в этот вечер оторвановцы не дождались электричества. Лампочки загорелись только через сутки. Деревню облетела плохая весть. Оказывается, на линии подрублены два электрических столба и были порваны провода. Приехал туда электрик Котов и увидел под столбом человека. Сдвинул с него тяжесть, угадал Семена Моторина. Рядом с Семеном лежал топор. Выходит, он подрубал… Но зачем? Чтобы оборвать провода?.. Котов прислонил ухо к груди лежащего — живой. Голова в крови. Видно, когда столб падал, Семен не успел отбежать… Электрику некогда было догадываться «почему» да «зачем». Он привязал пострадавшего к лыжам и повез в больницу. До нее километров десять. Бежать в колхоз запрягать лошадь не было смысла. Пока пробегаешь, больной за это время может умереть. На попутные машины нечего и надеяться: не ездят в такую непогоду. Да и на санях никто не появится: поздно уже. Так что пешком быстрей получится.

Котов привез Семена в район, сдал врачам. При электрике больной в сознание не пришел.

Но почему же все-таки человек подрубил электрические столбы? Почему оборвал провода? Чтобы оторвановцы не могли смотреть телевизор? Ерунда! Зачем ему это? Подумали односельчане, погадал и решили: налопался, наверно, водки, и поперло мужика на хулиганство. Трезвый на такое дуроломство не пойдет. Сам на себя беду накликал…

Никита Моторин расстроился. Хотя и в ссоре он со своим братом, но … чужого человека и то жалко, а тут родной. Встретил Никита у правления колхоза председателя Подшивалова, сказал:

— Хочу к Семену в больницу съездить. Не знаю, живой ли…

Председатель в недоумении развел руками:

— Чудной он какой-то. Зачем ему понадобились эти столбы?

— Сам ума не приложу, — проговорил Никита и пошел запрягать лошадь.

В больнице ему сказали:

— К Моторину нельзя. Денька через два приходите.

— Денька через два! — возмутился Никита. — За два дня он, в деда мать, пять раз помереть успеет. А я хочу его живым повидать. У него, кроме меня, никого нет… Давайте сюда самого главного врача, говорить с ним желаю.

«Самый главный врач» все-таки разрешил Никите пройти к брату.

Семен лежал в палате один. Голова у него забинтована, лицо бледное, нос казался острее, чем обычно. Вместе с Никитой в палату вошел и врач.

Семен увидел их, положил руки поверх простыни, едва слышно кашлянул, пристально посмотрел на брата, пошевелил пересохшими губами:

— Кто меня… сюда доставил?

— Электрик Котов, — ответил Никита и осторожно сел на койку. — Болельщики хоккея заставили его искать повреждение. Да он и сам болельщик, поехал с охотой. Ну и… наткнулся на тебя… Привез в больницу на лыжах… — Старший брат вздохнул. — Водка, она сильно губит мужика… Сам посуди, Сема: не выпил бы ты, не дошло бы дело до столбов…

На лице младшего брата вдруг появился румянец. Он сглотнул слюну, облизал губы и заговорил, часто раздувая ноздри:

— Я почти трезвый был. Немного выпил, для решительности… Сначала задумал оборвать провода. Знал что Батюня у тебя. Собрались все… смотреть… Злился я… Пошел подрубать, потому что ни «кошек» не было ни «кусачек». Спешил… Один столб упал, провода не оборвались. Я второй… Хотел отбежать, но… нога ухнула в снег, упал. Тут меня и долбануло…

Семен замолчал, опять облизал губы, перевел взгляд на врача.

— Плохо мне… Спаси… Не хочется помирать вот так… Сделай что-нибудь… Отведи смерть…

— Молчите. Вам больше нельзя говорить, — строго сказал врач. — Вы поправитесь. — Он открыл дверь палаты. — Сестра, зайдите сюда. — Повернулся к Никите: — Идемте, товарищ Моторин.

Никита тихонько пожал бледную руку Семена.

— Не паникуй. Слыхал, чего самый главный сказал? Поправишься. Мы еще с тобой на мотоцикле покатаемся… Лежи тихо, не расстраивайся. Я скоро к тебе опять приеду, с гостинцами.