В Подземье нет времени суток. Но есть время для работы и отдыха. Как ни крути, а если уж ты занимаешься земледелием, тебе придётся отслеживать время. Не важно, чтобы знать, когда засеивать пшеницу, чтобы её снегом не замело, или когда толстошлемникам минеральную подкормку подливать. Да и работу как-то надо было планировать. Клепсидры, больше похожие на замысловатые механические часы, в Великом Зале отбили «утренние» гонги. Большинство дварфов в это время только просыпались.

А мы уже были полностью готовы и стояли у «выходного шлюза», расположенного не так далеко от Великого Зала и оттого особенно укреплённого. Тут даже была малая столовая зала. В ней пахло мокрым камнем, старым ламповым желе и горячей грибной кашей, которую спешно запихивали в себя многоопытные охотники. Чтобы сэкономить еду, что взяли с собой. Грим, впрочем, не ел. Молча стоял в полном доспехе, неподвижный, как подпорка в штольне. Не знаю, что ему пообещал Уль, но теперь охотники шли с ним. Сам Уль ходил между охотниками и волокитами, проверяя укладку бороды, укладку в заплечных мешках, обувь и оружие. Именно в таком порядке.

При этом он тихонько напевал соответствующий стих. Дварфы всё делали не торопясь и основательно. В этой культуре не прощали ошибок, потому что их не прощала природа. Потому многое в них виделось мне похожим на военные уставы, превращённые в традиции и обычаи. Вот сейчас, по сути, этакий аналог проверки перед вылетом. Только вылетаем в подземные джунгли мы, а не вертолёты.

Мы с Торвом пока были и не с охотниками, и не с теми, кого послали с Улем старейшины. Поскольку мы уходили из цитадели в этот раз навсегда, было бы правильно, чтобы родичи простились с нами ещё раз. Поэтому к нам, прямо сюда, пришли семьи.

Торв прощался долго. Не потому, что любил покрасоваться на публику, что для дварфа, вообще странно. Он любил. Но сейчас просто у него было с кем. Сначала подошла одна женщина, потом вторая, потом трое детей, потом ещё двое, потом взрослая дочь с зарёванным лицом. Она держалась, поскольку показывать эмоции на людях нельзя, но женщинам были послабления. Поэтому она всё-таки разревелась, едва успев обнять Торва, после чего убежала. Белозуб принимал это всё с достоинством. Одного мальчишку поднял, как мешок, и встряхнул в воздухе, сказав, чтобы тот учился держать щит недвижно, как скала. Вернётся, проверит. Женщине, поправлявшей ему бороду, он сказал, чтобы та хотя бы не отдавала себя совсем уж всей цитадели. Та засмеялась, но глаза у неё стали совсем нехорошие.

Я смотрел на это и завидовал. Не семье. Простоте.

У меня всё вышло короче. Пришёл отец. Протянул руку, и вблизи стало видно, что она дрожит. Видимо, он хотел меня обнять, но в последний момент сдержался и лишь коснулся шлема.

— Он принадлежал моему отцу. А до него его отцу. Береги его.

И, быстро развернувшись, зашагал прочь.

У меня остро заныло в груди, как будто кто-то внутри схватил и выкручивал. Скьель учился мастерству у своего отца. Собственно, Скьель проводил с отцом и его братом столько же времени, сколько я в интернете и школе. Даже больше. Мне же было как-то тоскливо и очень стыдно, будто я подглядываю за чужим.

Я бы догнал и обнял отца, но я был уже достаточно дварфом, чтобы знать: он убегает, чтобы спрятать слёзы.

Жена ко мне не вышла. Ждала в боковой галерее, где из узкого вентиляционного штрека шёл тёплый воздух от глубинных печей. Не плакала. Не причитала. Просто посмотрела сперва на меня, потом на щит, потом на пояс с кружкой и сказала:

— Зачем лучшую взял?

— Это ж моя любимая, — растерялся я. И тупо уточнил: — Кружка.

— Мог бы и похуже выбрать.

Она раздражённо пробежалась глазами по украшенному драгоценными камнями шлему и дорогущей кольчуге. Остановила взгляд на щите. Тоже немало стоившем.

У дварфов пары на всю жизнь не были редкостью. Но чаще женщины после пяти лет уходили от одного мужа к другому. Считалось, что при этом она могла взять из дома лучшее из личных вещей, столько, сколько унесёт. Внезапная досада на Скьеля за то, что он унёс дорогое оружие, осталась бы для самого Скьеля, бывшего дварфом добродушным и оттого не ждущим от других подлости, незамеченной. Но не для меня.

— Узнаю, что сына против меня настраиваешь, — я очень человеческим жестом поскрёб бороду. Для дварфийки это, должно быть, выглядело, как если бы человек руки облизал. — Вернусь и зарублю.

Тут до неё дошло, что она стоит в стороне от всех, в полутьме, с человеком, которого выгнали из крепости в основном из-за странного поведения. Тьфу ты. Дварфом.

К счастью, мы не задержались надолго. Из-за близости к сердцу цитадели местный «выходной шлюз» был укреплён как средненький вход в средневековый замок. Несколько резких поворотов, простреливаемых со стрелковых галерей, и ловушки, которые заставили бы удивиться даже Индиану Джонса: падающие потолки и готовые обрушиться вниз громадные каменные катки в узких наклонных тоннелях. И всё это ещё и разделено дверями-пробками.

Тяжёлая наружная круглая плита медленно ушла в сторону, влекомая намотанной на специальные выступы цепью, конец которой скрывался в узком отверстии стены. Причём вторую дверь за нами уже закрыли. Прямо как в космос выходишь, честное слово. Из щели пахнуло речной сыростью и старым холодом. Мы привычно сбились в строй с волокитами, но Грим цыкнул, и, вспомнив, что теперь мы теперь охотники, я и Торв тихонько вытекли наружу, на считавшийся безопасным ход вдоль подземной реки.

Река шла слева. Не широкая, но быстрая. Чёрная, с тёмно-зелёным отсветом там, где в воде жили светящиеся маты. Правый берег был местами обтёсан и укреплён, местами так и оставался природной стеной, с наростами известняка, потёками и узкими трещинами, за которые неприятно цеплялся взгляд. Где-то дорога шла по живому камню, где-то по высеченным в скале узким уступам, ещё при дедах. Над водой кое-где висел белёсый туман. Уль ещё перед выходом велел к воде не лезть. В реке может быть крупная рыбка.

— Отсюда, вниз по течению, до Фейтхола два дня, — показал жестами мне Торв, легко шагая впереди. Хвастался знанием географии, не иначе. — Если не торопиться и не дать Хедди упасть в воду.

Хедди, шедший с остальными волокитами, громко и возмущённо фыркнул, заслужив полный бешенства взгляд от Уля. Хоть ход и считался относительно безопасным, полностью герметичным, как цитадель, он не был, поэтому расслабляться было нельзя. Вообще расслабляться нельзя, это быстро входит в привычку.

Торв хмыкнул и хотел показать что-то ещё, но над ним навис Уль и послал его вперёд, к Гриму. Тот послал его ещё дальше, перед охотниками. Торв был заметно выше остальных, ещё и не носил тяжёлого щита, так что в какой-то степени и вправду мог сойти за разведчика. Так или иначе, он пошёл вперёд, а все остальные, по старой дварфийской привычке, сосредоточились на том, что делают. Переставляли ноги.

Надменность Торва понятна. В принципе, дварфы и в самом деле жили в довольно ограниченном мирке. Ну, вроде как не особо интересно им было, что там, в двух днях вниз по течению реки. Хотя именно так мы сплавляли медь в Фейтхолл — на плотах из губки каменной твёрдости. Это не человеческая не любопытность просто очередной мазок к картине реально другого подвида человека, которая медленно складывалась в моей голове.

Зато дварфы бы наверняка знали в подробностях, откуда в розетке ток. Причём не просто перечислили бы виды электростанций, трансформаторы и линии высоковольтных передач, но точно сказали бы, зачем конкретно этот трансформатор перед ЛЭП нужен. И чем именно сотовый телефон отличается от радио. Люди, похоже, куда более распределены в спектре интересов. У нас тоже такие задроты есть. Но всё же мы как будто куда более кочевые, и нам реально интереснее всякие там далёкие земли, чем то, как устроена жизнь вокруг нас.

Скьель жил в своём крохотном мирке, просто не замечая ничего вокруг. И был счастлив. Жаль, но, похоже, я, поселившись в его голове, так не смогу.

Торв Белозуб ошибся. Я знал про путь до Фейтхолла. И даже больше. Я бывал в сердце дварфийской цивилизации, в Священном хейме, который чаще называли Семидесятивратной Цитаделью.

Мы топали и топали. Дорога шла вниз, и, хотя была немного скользкой, идти было легко, несмотря на груз за плечами. Времени у меня сейчас много, поэтому я вдруг понял, что с самого начала моего появления тут так толком и не обдумал произошедшее.

Первые лет тридцать своей жизни Скьель был довольно обычным дварфом. Вырос, дожил до двадцати шести и женился, завёл детей и достиг заметных ступеней в иерархии своей маленькой Цитадели Медного Горна — стал уважаемым и умелым гравёром. Я специализируюсь на гравировке, руки у меня золотые. К своим годам я был красив, богат и счастлив, жизнь была относительно спокойна — я выходил за стены только шесть раз. Всегда удачно. У меня только пара шрамов и нет половины уха. Поэтому родичи меня иногда называли Везунчиком. Ну, тут надо понимать — у дварфов нет слова «везение». Есть нечто вроде «опять живой» и выражение «крайняя крепь». Это когда в шахте обвал, и так называют последнюю подпорку, которую не засыпало. Ну вот, я, короче, был «Крайней Крепью», и это было очень круто, прямо как титул.

А потом, совсем недавно, на меня упал камень. Обвал в шахте. Меня там не должно было быть, но вот был. Помогал проходчикам. Я считаю — сглазили. Камень раскроил череп, к счастью, у дварфов медицина именно на такие повреждения и заточена.

Череп зарос, а вот в себя я не пришёл. Кома. Моё тело отвезли в местный центр традиционной медицины, в Семидесятивратную Цитадель. Благо, от неё до Фейтхолла есть прямой путь по подземной реке. Фейтхолл вообще на этом специализируется — у них огромная каверна с озером, в которое стекается много рек. Они умудрились её полностью обезопасить и превратить огромный сад. А благодаря рекам, по которым можно сплавлять грузы, и менять на еду, еще и стали центром... Центром чего-то, из чего потом может вырасти государство, например. И все же, даже путешествие в относительно безопасных тоннелях, все равно долго и дорого, но я же уже говорил, что я был солидным чело... дварфом. Вернее мой отец. Вернее, отец Скьеля. Я у него младший и последний.

Так, что-то я расстроился. Где моя кружка. Итак, продолжим.

Ну вот туда меня и отволокли, а что там произошло, я не в курсе. Не успел выяснить. Дварфы, они, в общем, не особо общительные. К тому же занимался этим отец, а задавать вопросы отцу вообще как-то не принято. Стеснительно. Так что мне остаются только предположения. Лечение, конечно, помогло — я начал двигаться и разговаривать, — но помогло не в полной мере. Я окончательно пришёл в себя уже в Медном Горне, хотя дорогу урывками помню.

Я, как бы это сказать помягче... начал проявлять некоторые странности. Ох, ладно, кого я обманываю — все сошлись во мнении, что мозги мне отшибло напрочь. Я, по общему мнению, самым серьёзным образом спятил. Вывихнул себе мозг настолько сильно, что едва цепляюсь за реальность.

В конце концов, родных и близких можно понять. Я с трудом узнавал их лица, метался по цитадели, громко кричал, за что, кстати, получил в морду, утверждал, что меня зовут С-ла-ва. Но если всё вышеперечисленное ещё можно было стерпеть, то последней каплей стало моё крайне непристойное поведение — мало того, что я ложился спать, не надев специальный чехол на бороду, что бывает если ты планируешь заново её уложить с утра, так по утрам я дважды появлялся на людях с неуложенной и неукрашенной бородой.

Это было чудовищно, и, если бы я дал себе труд заглянуть в память своего тела, я бы обнаружил, что подобное поведение сродни тому, как если бы у нас гражданин вдруг выбежал на улицу голым и начал кидать в прохожих свои фекалии.

Посмотрим правде в лицо — то, что я стал выглядеть откровенным психом в глазах родной крепости, только моя вина. Я вполне могу припомнить всю мою жизнь в этих родных стенах и поэтому мог бы вполне прикинуться той же самой «Крайней Крепью». И прожить долгую счастливую жизнь. Тем более что с диагнозом я не согласен. Я, конечно, попал в сложную жизненную ситуацию, но сумасшедшим себя признавать отказываюсь.

Хотя то, что я явно не в своём уме, отрицать, прямо скажем, глупо. В конце концов, я ведь думаю это на русском.

Так как в цитаделях дварфов помещения для помешанных не предусмотрены, меня ожидаемо выгнали. Ну, не прямо вот так на мороз, но за двери выставили. Прямо во тьму диких пещер. И я вам сразу скажу — уж лучше бы на мороз. С момента моего «выздоровления» до того, как за мной захлопнулась дверь родной твердыни, прошло всего дней десять. Если говорить строго — десять периодов сна, но я по старой привычке называю это днями. Не помогло даже то, что всю последнюю неделю я вёл себя прилично и искренне старался быть как все.

Тут у нас, под землёй, с социальными связями вообще строго. Один раз потерял доверие — и всё, до свидания. Конечно, нельзя сказать, что меня с котомкой в темноту выпнули. В это время как раз в крепость пришли охотники Грима.

Я уже упоминал, что выход из обжитых и надёжно огороженных пещер чреват некоторыми осложнениями для вышедших. Обычно это различные увечья, а часто вообще смерть. Очень специфическая, знаете ли, вокруг обстановка. Поэтому что охота, что война, что экспедиция — одинаково опасные мероприятия.

Меня пронзила острая догадка. Она толком не оформилась, но поразила меня так, что я аж остановился. Остановились и все вокруг, настороженно прислушиваясь. Уль вопросительно посмотрел на меня. Я сделал вид, что прислушиваюсь к тихому журчанию реки, и едва заметно покачал головой. "Показалось".

Мы пошли дальше.

Ой, а как интересно всё получается. В старейшинах-то у нас ходят в основном из одного рода. Ну да, всем за сто лет. Вот только посмотрите, кто у нас за стенами. Я. Из уважаемого из-за мастерства и довольно зажиточного рода. Сам по себе этот род усиливает цитадель Медного Горна, но по старой традиции старейшиной в ней может стать только тот, кто в ней вырос. Как главный инженер на ТЭЦ — нужно ещё студентом прийти работать, чтобы все нюансы знать. А ещё вот у нас есть Торв. Весёлый, душа компании, все любят его голос, а женщины и ещё некоторые части тела особенно. И вот он тоже тут. А ещё у нас есть Уль... Хотя нет. Вот Уль как раз выпадает. Он не местный. Но в остальном...

Я постарался напрячь память Скьеля, но ничего в ней особо больше не нашёл. Он был просто хорошим парнем, который хорошо работал на общее благо. К тому же родился и жил в этом мире, и ему не с чем было сравнивать.

А вот мне кажется, что как-то очень уж удачно так получается, что все сколько-нибудь заметные дварфы из цитадели как-то так убираются. Дело, похоже, даже не в том, что мы в отдалённом будущем могли бы стать старейшинами. У дварфов был институт этаких кризис-менеджеров, выборных «королей», получающих всю полноту власти. В силу традиций их обычно выбирали из определённых родов в каждой крепости, но вот в Медном Горне как-то не сложилось. И я, кажется, начинаю понимать почему.

Первый привал обычно происходит минут через пятнадцать после выхода. Во-первых, примерно в этом месте расположены вынесенные вперёд укрытия. Во-вторых, это последний шанс проверить, не забыли ли чего важного. В-третьих, за это время становится ясно, если у кого-то что-то не так со снаряжением, что-то там лязгает или натирает.

Как и следовало ожидать, проблемы вскрылись у половины. У меня тоже. Ослабла лямка заплечного мешка, и разносилось отверстие пояса, поддерживающего на талии кольчугу. Пришлось чиниться. И тогда мне пришло в голову сделать странное. Но я не успел. Вернее, так и не решился.

Я едва дотерпел до первого большого привала. Отправленные вперёд Торв с двумя охотниками в качестве головного дозора нашли специальное вырубленное углубление в стене, проверили его не поселился ли там кто, и развели внутри огонь. Дров тут не найти, но спасает магия. Кучу камней в центре обложили медными табличками с рунами, которые за полчаса нагрели камни до той степени, что на них можно было вскипятить воду. Этим, разумеется, никто не стал заниматься. Все пили пиво и закусывали маринованными личинками камнежоров. В ладонь величиной, вкусные как лобстер. Я ухрямкал вместе с панцирем.

А потом, преодолевая стеснительность, которую мог бы сравнить по своей человеческой жизни разве что с попыткой первого поцелуя, сделал вещь, довольно редкую и не очень приличную в обществе дварфов.

Я начал задавать вопросы.