— Уль, а кто такой лагвёрд? — спросил я.

Вокруг повисла изумлённая тишина, а Уль воззрился на меня, как учительница, у которой туповатый ученик вдруг спросил: «А что такое пида... сексуалист?» Очень злобная учительница. С бородой и копьём в руке.

Вскоре молчание стало просто максимально некомфортным. Я с недоумением наблюдал за своим телом, которое выдавало просто жуткую степень реакции на «антисоциальное» поведение. Я прямо чувствовал, как из подмышек струйки пота текут. Я никогда об этом не задумывался, но ведь стыд — это объективное ощущение. Его или испытываешь, или нет. Ну вот и как мне сейчас, потному, кажется, слегка трясущемуся и тяжело пыхтящему, дальше себя вести?

Хотя, технически, прямого запрета на личные вопросы вроде как нет. Просто не принято. Кто-то говорил, что у японцев «культура, основанная на стыде»? Приходите к нам в Подземье, мы вам покажем, как правильно.

В какой-то момент я вдруг понял, что сейчас сорвусь и убегу с воплем во тьму. Настолько мне было не то что некомфортно, а практически физически больно. Но первым, похоже, не выдержал Уль.

— Объясни ему, — рявкнул он Хедди.

Тот смутился. Он мог бы выглядеть забавно: довольно суровый и бородатый дварф, готовый драться с жуткими тварями, сейчас мотал головой во все стороны, растерянно открыв рот. Но мне смешно не было. Я находился почти в том же состоянии. Нихрена не смешно. Хедди попытался что-то сказать, но что слова, что жесты у него не получались.

— Я объясню, — сказал Грим.

Его слова упали между нами как валун. Он вышел поближе к «огню».

— Лагвёрд — это тот, кто говорит от имени Совета Великого Хейма. Такого, как Фейтхол. Они следят, чтобы малые и средние хеймы, вроде Медного Горна, исправно исполняли свои договоры. Отряжали в Фейтхол оговорённые дары.

Обычно слишком угрюмый для дварфа, Грим внезапно ухмыльнулся.

— Для общего блага. Для чего нужна медь из Медного Горна, Уль?

— Для святилища Элгурда, — Уль ответил слишком быстро. Обычно дварфы думают куда дольше. Особенно если сравнивать с людьми. А тут прям сразу выпалил. Как по заученному. — И то принесёт нам его внимание, удвоит его силу, больше мастеров появится в наших цитаделях, больше приплода и отвратит от нас проклятья...

Уль запнулся. Грим не дал ему продолжить, всё с той же неправильной, непринятой у нас, бородачей, улыбкой договорив за него:

— И заодно присматривает, чтобы Медный Горн вдруг не захотел помогать в строительстве святилища в Свартскардхейме.

И Грим скрылся в тенях. А потом и вовсе потушил свой нашлемный фонарь.

Мне расспросов хватило. Я молча кивнул и тоже отступил в сторону. Когда не двигаешься, становится понятно, что рядом с рекой прохладно. Должно быть, из-за сырости. Но на мне была кольчуга, которая держит тепло как хороший свитер, и мне было не критично находиться не у огня. По крайней мере, сейчас. Пока я пытался доводами рассудка успокоить свои нервные реакции на безобидный вопрос, ко мне подсел Торв. Как-то так оказалось, что Грим был неподалёку. И остальные три охотника тоже. Их «попутчики» остались в толпе волокит у очага. Всё ещё надеются найти себе место в следующей цитадели и не хотят иметь с нами ничего общего.

А я уже стал понимать, почему Грима выперли из его дома. Слишком много понимает.

— А что, Свартскардхейм тоже строит святилище?

— Наверняка, — хмыкнул Грим.

— А кому? — Торв задал вопрос легко и шутливо. Было видно, что ему тоже это не совсем легко даётся. Но он умел говорить таким тоном, будто спрашивает, как тут принято хранить инструмент.

— Кому-то да строит, — начал злиться Грим.

— Смотри, — вдруг сказал один из охотников.

Он снял свой шлем, довольно простой, собранный из секций, вырезанных из наспинных пластин камнежора. И резко перевернул его. Фонарь на шлеме остался гореть, излучая тоненький лучик.

Мы с Торвом удивлённо хмыкнули. У нашлемного фонаря была такая особенность: если его резко перевернуть примерно на девяносто градусов, жижа внутри захлёстывала фитиль, и свет гас.

— Сам сделал, — похвастался охотник.

— Зачем?! — изумился Торв.

Ну, в первый момент я вполне разделил его искреннее недоумение. Да у нас тут на этом половина песен построена!

Если кто-то упал, фонарь гаснет. Обычно дварф сам не падает. И фонарь на шлем одевают чаще всего когда идут за стены, чтобы руки освободить. Еще когда рубят проходы, но там предпочитают лампы, потому что пыль эти мальенкие фонари не пробивают. Так что если дварф упал за стеной, скорее всего его, так скажем, "загасили". У дварфов на этом построена половина эвфемизмов смерти. Его свет погас, свет сменился тьмой, укрылся тьмой. Как у нас всякие фразы вроде «отбросил коньки», «проверился у патологоанатома», «стал комнатной температуры». Только по-дварфийски. С уважением.

И переделывать фонарь для меня было дико. Раз так устроено, значит, для чего-то нужно. Я лихорадочно стал подыскивать варианты использования. Например, некоторые твари в Подземье глазастые, и вот от них можно спрятаться, резко наклонившись, чтобы скрыть источник света... Примерно в этом месте я представил, как кланяюсь каждому сомнительному шороху, гася и без того узкий и малозаметный лучик света. М-да. Фигня какая-то.

— Потому что так удобнее, — ответил охотник.

— Как удобнее? — продолжал тупить Торв.

— Дай угадаю, — сказал я. — Тебя после этого за стены и выставили?

— Не сразу, — оскалился охотник. — Сначала я не смог стать мастером. Примерно через три дня.

Охотники расхохотались, не обращая внимания на грозный окрик Уля. Впрочем, мы были за стенами, поэтому хохотали всё равно шёпотом. Отсмеявшись, изобретатель протянул мне руку и представился:

— Браск.

Ладонь у него была горячая, сухая и вся в мелких шрамах и старых ожогах. Не от войны. От работы. Такие руки бывают у дварфа, который вечно лезет куда не просили, зато потом выясняется, что без него перестают работать всякие хитрые штуковины вроде шестерёнчатых лебёдок на вагонетках, клепсидр или хитроумных ловушек.

— А это Стур, — кивнул он на самого широкоплечего из охотников. — Очень уважаемый камнерез. Совершенно не из-за него в Синем Камне до сих пор старейшина Хавар держит закрытой северную штольню. Пришлось прокладывать новую.

Стур медленно поднял глаза от кружки.

— Я просто тренировал резьбу по камню, — сказал он с достоинством.

— Он вырезал на крепях... кхм... придал им сходство с женой старейшины, — пояснил Браск.

— Не жену, а сходство с красивой дварфийкой, — буркнул Стур. — И очень удачное.

— С любой? — уточнил Торв. Кажется, он начал что-то понимать. — Или с одной конкретной?

— С одной, — обиделся Стур. — Я ж не животное.

Мы опять зашипели от смеха.

— А вон тот — Орм, — Браск ткнул большим пальцем через плечо. — И он тоже совсем случайно стал охотником.

Орм поднял кружку в знак приветствия.

— Я пивовар, — сказал он коротко.

— Был, — поправил Браск.

— Пивовар, — повторил Орм ещё короче.

— Он придумал, как сделать походное пиво малость забористее, — пояснил Браск.

— И оно было, — сказал Орм. — Просто не у всех желудок достойный.

— У нас от него бороды позеленели, — с ужасом вспомнил Стур.

— Ненадолго, — отрезал Орм.

Тут вмешался Грим.

— Ну, про тебя, Скьель, мы поняли. А ты, Торв, как попал к нам?

Торв вдруг погрустнел. Тяжело вздохнул. Опустил голову. И тихо-тихо, совсем не похоже на себя, вдруг сказал:

— А я очень красивый.

Хм... М-да... А ведь верно. Вряд ли кто-то из людей сможет нас различить, кроме как по росту и одежде, ну и, может, ещё по украшениям в бороде и оттенку волос... Но ведь он прав. И в самом деле, у него и борода гуще, и рожа шире, и нос заметно больше. И он не так уж глуп, как мне всегда казалось. Распознать в себе истинные сильные стороны куда сложнее, чем заметить недостатки.

— Это он сейчас серьёзно? — спросил меня Брок.

Торв поднял на него грустный взгляд.

— Когда у дварфа слишком хороший голос, густая борода и лицо, на которое приятно смотреть за пиром, это сначала приятно. Потом начинают улыбаться чужие жёны. И трудно не улыбнуться им в ответ.

— Ты говоришь, что тебя выставили во мрак за красивый голос и густую бороду? — уточнил Грим. С явным сомнением.

— Он спел не там и не тем, — пояснил я.

— Я спел всем, — с достоинством возразил Торв. — Я дварф щедрый.

— Особенно до чужих баб, — уловил суть Стур.

Торв посмотрел на меня. Отхлебнул из своей кружки. И вдруг заговорил быстро, будто торопясь выложить то, что накопилось на душе.

— Последней каплей стало, когда одна очень уважаемая жена одного очень уважаемого дварфа сказала, что песня в моём исполнении согревает ей душу лучше семейного очага. Ну и всё. Старейшины решили, что душе её лучше остыть. А мне полезнее будет чаще бывать за стенами.

— Это кто ж такой уважаемый был? — спросил я.

Торв посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, где именно старейшины прячут своё золото.

— Я красивый, а не дурной.

И, помолчав, уже совсем честно добавил:

— В тесной крепости, Скьель, иногда достаточно просто слишком нравиться людям. Это тоже способ стать лишним.

Что ж. У нас, у дварфов, иногда достаточно рассказать о себе в компании постыдный факт, чтобы навсегда стать в ней изгоем. Правда, и наоборот тоже работает. Тут главное, чтобы повезло с компанией.

Следующие полтора дня прошли спокойно. И даже весело. Всё же к концу второго дня, несмотря на то что пиво уже подходило к концу и его надо было экономить, мы расслабились. Уль с волокитами остался позади, а мы шли тесной группой, обсуждая планы на будущее. Вернее, планы Грима. Он хотел основать свой хейм. Для этого надо было основательно закупиться припасами и инструментами. И найти подходящее место.

На самом деле это было сродни планам купить домик у моря. Те, кто может это сделать, просто берут и делают. Зато те, кто не может, способны обсуждать это целыми днями. Мы были из последних. И всё же мечтали по-дварфийски основательно. Настолько, что не заметили, как дошли до святилища Эйдскель.

Сравнительно грубый проход вдоль берега подземной речки продолжался. И только неприметные, похожие на какие-то случайные царапины, указывали на вход в стене, похожей на необработанный камень. Грим, следуя начертанным инструкциям, надавил на булыжник и дождался глухого скрежета и звука упавшего валуна. А потом мы упёрлись в выглядевшие очень природными, но при этом оказавшиеся достаточно удобными выступы и откатили часть тоннеля в сторону. Это была замаскированная дверь.

За ней проход резко устремлялся вверх винтовой лестницей, с обширным колодцем для спуска грузов посередине пролётов.

Честно говоря, будь у меня выбор, и знай я про эту лестницу заранее, я бы не согласился сюда идти. Ступеньки, да ещё когда ты в кольчуге... В общем, Эверест высотой километров пять, если считать с начала подъёма, а не от уровня моря. Совсем другое дело взбираться наверх. Лестница была не меньше сотни метров высотой, каждые двадцать метров находилась небольшая площадка для отдыха и с уступом для крана. Мы дождались остальных, закрыли за собой дверь, вложив обратно запорный камень, и начали подъём. Думаю, мы потратили на него не меньше часа, если считать с перерывами на отдых.

Нет, я уверен, что мы, дварфы, сильнее людей. Мы определённо быстрее набираем мышечную массу. А как мы ворочаем каменными молотами! Да и кирки у нас определённо массивнее. И выносливые. Но вот ширина шагов... Всё же малость поменьше.

Зато мы упорные. Поэтому у меня чуть ноги не отнялись.

Ступеньки, чтоб их.

Наверху нас встретила такая же неохраняемая дверь. В этот раз, правда, способа открыть её снаружи не было, кроме как особым ключом. Уль достал хитро изогнутый медно-бронзовый штырь, вставил его в неприметную щель, провернул и надавил, выдавливая из паза каменную втулку, которая держала дверь.

За ней нас ожидала крепость. Столовая, запас еды на всякий случай, небольшая кухня. И запертая изнутри дверь. Тут уже без всякой самостоятельности надлежало подёргать за шнур, убедившись, что где-то за каменной дверью раздался звук гонга, и ждать, пока откроют.

Я в последнее время начал подозревать, что у дварфов почти во всём есть второе дно. Возможно, это просто моя человеческая натура. Тот же Скьель жил спокойно и никогда ни о чём таком не думал.

Но вот, например, Эйдскель. С одной стороны, это святилище. Тут есть Великий Зал, в котором стоят высеченные из местного камня большие статуи всех семи наших богов. При них есть некоторое количество обслуги. Не жрецов, скорее тех, кто следит за сохранностью помещений. В первом приближении обычный храм. Дварфы вполне религиозны, хотя, на мой взгляд, как-то... утилитарно, что ли? Они относятся к богам попроще. И не ждут от них ничего, хотя считают, что многим им обязаны. Почитают как первопредков.

Поэтому, в принципе, было бы достаточно небольших храмов, которые есть в каждой цитадели или даже маленькой крепости. Зачем строить отдельный храм, да ещё в стороне?

А дело в том, что Эйдскель стоит в узком месте. Насколько я понимаю, дальше начинается сплошной гранит. Мне трудно судить, но похоже, если сравнивать с моими человеческими воспоминаниями. Этот камень заметно твёрже того, из которого в основном состоит Подземье. И стены из него пронизывают всё Подземье. Дварфы называют их «кости скал». С ним проблема: гранит трудно копать. Даже с хорошей каменной или бронзовой киркой дварф будет рубить ход размером с себя на два-три шага в день. Пять, если это хороший и умелый проходчик. Подозреваю, у людей цифры сильно меньше. Но для дварфов такая скорость ничтожна. А если надо пробить ход в сплошной скале толщиной в километры?

Тогда стены из таких твёрдых пород становятся естественными границами. Но и в таких стенах есть «отверстия». Проёмы. Огромное природное образование рассекает единое Подземье на трудносообщающиеся местности. По одну сторону, как я понимаю, доминирует Фейтхолл. По другую — Свартскард. Посередине, в одном из наиболее удобных проходов, — «принадлежащий богам» Эйдскель. Нейтральный форпост.

Не знаю, как сложилась такая хитрая система, но она, похоже, работала.

Возможно, просто потому, что сделать тут цитадель было трудно. Для этого нужны были неподалёку оазисы жизни. А она в Подземье была далеко не везде. Нужны были определённые минералы в породе и что-то там наверняка ещё. Эйдскель не мог прокормить сколько-нибудь заметное население. Пока.

Мы несли с собой продовольствия на два дня и пива на три. В Эйдскеле мы должны были либо оставить еды для следующих путников и сделать подношения богам. И, обязательно, сходить в туалет. Да, с навозом тут тоже очень строго. Обязательно было только последнее. Потому что это вежливо. Заплатить, то есть почтить богов, можно было и просто работой.

Эйдскель тихонько расширялся. Как только нас впустили, и мы сходили в баню, и слегка отдохнули бы в Великом Зале перед ликами здоровенных каменных статуй, нас бы отправили долбить новые полости.

Вокруг Эйдскеля мало того что было полно прожилок гранита, так ещё и не было полостей, в которых можно было бы устроить гродсал или хотя бы свеппсал, и приходилось каждый метр породы вынимать вручную.

К счастью, Уль объяснил, что мы идём по очень важному делу, и для нас сделали небольшое исключение. Кто бы сомневался. Поэтому мы планировали немного отдохнуть, отоспаться в безопасности и двинуться дальше. Ну как мы. Уль.

Несмотря на то, что по-дварфийски это было неприемлемо, за столами в огромном пустом зале мы расселись на две компании. С одной стороны мы, то есть охотники, орущие во всё горло. В этот раз Торв для разнообразия решил не петь грустные песни. А я боялся, что он затянет свою любимую «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим», или, учитывая его чувство юмора, «Вспоминайте меня, вспоминайте», как раз про таких, как мы, кто покидает крепость навсегда. Но нет, он опил пару кружек и заорал: «Давно не пили крови наши боевые топоры». Несмотря на кровожадное название и традиционно очень зверское исполнение, плюс явно отдающие седой древностью первые строки, эта песня была скорее просто для веселья, и мы в гравировальной часто пели её за работой.

Уль, волокиты и двое «попутчиков» довольно быстро как-то от нас отстранились. Потом Уль рявкнул:

— Спать! Завтра выходим со вторым гонгом!

И грозно посмотрел на нас. Мы посмотрели на Грима. Он спокойно отхлебнул ещё пива. И Уль... развернулся и ушёл. Охотники остались.

— Надо ценить каждую возможность поесть и выпить, — улыбнулся своему пиву Грим.

И Торв затянул следующий куплет из «Давно не пили крови наши боевые топоры».

Хорошо посидели.

Мы, похоже, иначе перевариваем алкоголь, потому что от обычного пива у нас прилив бодрости и хорошего настроения. Очень редко удаётся дварфу напиться допьяна. Скорее, он просто наедается и засыпает, потому что устал.

Мы посидели прямо хорошо. Устали все. Но я пил не по-дварфийски сдержанно, поэтому, когда последним затих Торв, я встал, взял с каменного резного столба-светильника лампу и пошёл смотреть достопримечательности.