Думаете, что дварфы не умеют красться? Ну, со стороны так и не скажешь. Здоровенный кубический крепыш с килограммом меди в бороде и в толстенных, усиленных металлом на носках горнопроходческих ботинках — не тот образ, который встаёт перед глазами при слове «кродёться». И всё же мы умеем. Учимся с детства. Не так просто украсть пиво у взрослых. А попробуйте отпить пива у дварфов! А Скьелю, как, впрочем, и остальным маленьким дварфам, удавалось. Так что мы умеем быть тихими и незаметными. Ну и там, во тьме за стенами, это очень помогает.

Мы вышли в кухню, где шустрили дежурные под бдительным присмотром бабушек-поварих.

В цитадели логистика — вот самый страшный враг дварфа. Сразу после ступенек. Это может показаться смешным, но то, как правильно расположить мастерские, Великий Зал и общую кухню, — настоящая наука. Потому что сотня лишних метров легко может стать сотнями километров за один сезон роста толстошлемников. А это недели две, по моим прикидкам. Меня поймут только люди, которые всегда мечтали жить в большом доме и, наконец получив эту возможность, с удивлением обнаруживают, что лестница на второй этаж, и уж тем более на третий, отсекает этот этаж из их жизни почти так же успешно, как если бы спальня находилась в другом подъезде. Ты просто никогда не поднимаешься на верхнюю половину дома без веского основания.

А поскольку цитадели дварфов — это тесные сообщества с обязательными совместными трапезами и общими складами, проблемы связности помещений умножаются на количество дварфов.

К счастью, дварфы умеют ломать стены. Поэтому у нас есть лифты.

В кухне пахло как в цеху — немного химией и разогретым камнем. Огромные очаги, со множеством украшающих их резных фигурок и сплошь в сложном орнаменте, вырезанные из цельных глыб медносодержащего зелёного камня, горели рунами мастеров-резчиков, во всём походя на электрические печи, кроме того, что они были красивы, как произведения искусства. Медь и, особенно, золото накапливают манну, так же как и камни, которые их содержат, — и потому только такие носители делают руны рабочими. И окрестности Медного Горна были богаты камнем, похожим на нефрит. Теперь-то я понимал, насколько моё человеческое представление о камнях бедно и несравнимо с дварфийским. Я мог назвать десяток оттенков и видов того, что мы добываем, и различия между ними чисто внешне иногда так же едва уловимы, как между жёнами футболистов. Но я их теперь никогда не перепутаю. Камни, разумеется, а не жён футболистов — с этим, возможно, будет посложнее.

Недалеко от выхода в Великий Зал, посреди кухни, стоял лифт — надежная как дварфийская пивная кружка клеть целиком из меди, на толстенной медной цепи, пропущенной через вал лебёдки и уравновешенной противовесом. Увидев старейшин, все посторонились, уступая им место.

Я заметил по цепи, на какой ярус их опустили. Мне пришлось подождать, пока на обратном пути в клеть загрузят медные бочки с пивом из толстошлемников. Моим любимым. Я тяжело вздохнул, глядя, как их с уважением и осторожно покатили в Великий Зал, но полез в клеть.

Миновав уровень складов с едой, я вышел и через короткий винтовой спуск добрался до развязки с несколькими путями вагонеток. «Музыка» и пьяный ор из Великого Зала ещё гудели на границе слышимости сверху из лифтовой шахты, но быстро остались за двумя поворотами вместе с запахом мяса, пива и жареных личинок. Я успел заметить, куда отправились Уль и остальные, так что сесть им на хвост было не трудно. Свернуть-то они никуда не смогут, а если загонят вагонетку в тупик-отстойник, я увижу это по фонарю на ней.

Я ехал за ними, пыхтя и крутя шестерёнки движителя вагонетки в одно рыло, и мне вдруг стало очень странно — за каким хреном я это делаю? Я серьёзно преследую местных главгадов? Чтобы что?

Я задумался, не переставая, впрочем, крутить рычаг.

В принципе, удивительного было мало. Я был дварф. Я решил сделать — и буду делать это до конца. Похоже, у дварфов малость иначе работает мотивация. Главное — принять решение, а трудности... Ну, как сказать. У нас выше порог трудностей. Ну, то есть если вот я, будучи человеком, решил сходить в магазин за хлебом — я вряд ли передумаю на середине дороги. Ну, типа: ой, тут солнце, ещё и пыльно на улице. И ещё надо сто метров идти? Не, что-то я не рассчитывал на такие сложности. И возвращаюсь домой. Сомнительно? Однако, пожалуй, с точки зрения дварфов люди примерно всегда так и поступают.

Это были уже не жилые тоннели, а ходы старой выработки, с грубо выпрямленным полом. Я тихонько крался в темноте за старейшинами и Улем. Даже без фонаря, который захватил от с собой Уль, я бы их не потерял. Это были знакомые тоннели. Вырубленные вручную полости выбранной породы у дварфов обычно использовались. Закрытые и безопасные полости в камне ценны сами по себе. Например, их можно приспособить под фермы и пастбища. Дварфийские. Такие ресурсы было общее дело, со строгими правилами совместного пользования. Например, на сбор урожая или обустройство ферм призывались все дварфы крепости. Вот только Уль был лагвёрд, кто-то вроде... Скьель не знал, кто такой лагвёрд. Но на фермах он не работал.

Камни центральных проходов, разбегающихся в разные стороны, были выровнены, сведены в арки под потолком для прочности. Стены и выступающие рёбра жёсткости часто несли на себе узоры и барельефы — такие «хозяйственные» проходы часто оставляли для младших резчиков, чтобы набили руку. Я остановился у картины, которую когда-то давно сделал я. То есть Скьель. Плотная группа дварфов в боевом строю хирда. В исполнении молодого Скьеля хирд напоминал «черепаху» древних римлян. На деле это была скорее стена щитов, а не коробка. Хирд топтал смешными ножками, едва видными из-под нижнего края круглых щитов, тела врагов. У поверженных были щиты с мотивами Драгнура — бога гор и добычи. Кирки, вагонетки и всё такое прочее.

Это воины Свартскардхейма. В реальности всё случилось совсем наоборот. Свартскардхейм тогда победил, и род Скьеля двадцать лет назад, во время череды пограничных конфликтов, бежал из своей родной цитадели сюда, в Медный Горн. Надеясь, очевидно, однажды вернуться — род Скьеля был богат и занимал в родной цитадели видное место. Что-то вроде знати, но на дварфийский манер — этакие наследственные бригадиры. Так сам Скьель это видел. Не вернулись. Когда бы род ни собирался со своих работ вместе, провести некоторое время сообща и поспать в семейной галерее, старшие неизменно горевали о былых счастливых временах и наставляли младших однажды отомстить хеймарам Свартскарда.

Я встряхнулся — вообще, взять и залипнуть на полчаса из-за какой-то мелочи тоже очень по-дварфийски.

Мне повезло. Старейшины остановились, чтобы передохнуть. Я увидел, как блеснули красные и синие шпинели в украшениях кружек в их руках. Я снял с пояса и свою. Метров двести пути позади. Да, будь я человеком, я бы уже повернул назад. Еще когда они вышли из Великого Зала. Хоть мне и стало интересно узнать, что происходит. Человеческая стремительность в принятии решений компенсировалась необязательностью их исполнения. Но я был дварф, с очень не дварфийским любопытством. Серьёзно, зачем они ведут сюда Уля? Старейшины и Уль отдохнули и двинулись дальше. Вскоре появился и знакомый запах: тёплый, кислый, с привкусом соли, навоза и чего-то медицинского.

Гродсал открылся внезапно.

Не зал, не пещера даже, а огромный старый карьер, поднимающийся уступами от центра. Когда-то здесь выбрали хорошую медную жилу, потом укрепили потолок, вывели пару желобов с водой, пробили вентиляционные отверстия, вырубили из камня лестницы, лотки, и всё это превратилось в пастбище. В дварфийское, конечно.

Вокруг на каменных ярусах копошились камнежоры.

Вообще, камнежор с первого взгляда кажется тварью, которую любой разумный человек предпочёл бы убить на всякий случай. Он похож на мокрицу, но мокрицу, которую Бог придумал за грехи наши. Тяжёлый, низкий, весь в хитиновых плитах, как сундук на мерзких ножках. С пастью, которой он крошит в пыль камень. Вкусный. Мясо как у лобстера.

Этот гродсал был одним из нескольких, и самый большой. Тут были сотни камнежоров. Обычно у них внутри и между сегментами тлел мягкий желтый и зеленоватый свет. Насколько я могу судить с высоты своего понимания, внутри этих существ были колонии бактерий, которые и разлагали камень, давая камнежорам энергию. Потому что там сложная и хитрая система прикормки из разных минералов. Но вот у тех, что я увидел сейчас, со светом внутри было что-то не то.

Уль взял копьё у пастуха и прошёл вперёд. Я тихонько притаился у входа и видел, как он долго стоял. К счастью, он вернулся. Несмотря на поистине мастерскую вентиляцию, камнежоры производили сероводород и метан в немаленьких объёмах. И пахли как сгнившее яйцо. Поэтому их мясо приходилось долго вымачивать.

— Вижу, что ваши камнежоры больны, — сказал Уль. — Вы их отравили неправильной прикормкой?

— Если ты хочешь оскорбить меня, — зарычал пастух, сжимая кулаки, — то повернись и повтори мне это в лицо!

— Прости нас, — за Уля извинился один из старейшин. Я спрятался за камнем и вдруг обнаружил, что по голосам их почти не различаю.

— Мы проверили всё. Воду, прикормку, кормовой камень. Мы думаем, это синянка. Потому как некоторые другие гродсалы остались не затронутыми, а единственное, что их отличает от этих, так это то, что они не касались заболевших.

Я нервно сглотнул. Падёж скота у нас случался. Как ни странно, но в цитаделях сравнительно редко бывал голод. В основном благодаря толстошлемникам. Эти быстро растущие грибы умудрялись затянуть своей грибниной большинство каменных пород. Немного воды и хотя бы чуть-чуть органики для начала, и с сотки можно снимать урожай вкусных, слегка с кислинкой, мясистых грибов, вёдра по четыре каждые пару недель. И, благодаря им, у дварфов не было цинги.

Впрочем, это ловушка мышления моего, человеческого сознания двадцатого века. На самом деле, помимо волшебных грибов, дварфы такие весёлые и сытые потому, что просто создавали множество контуров безопасности. Потому что голод в Подземье — что-то вроде дождя для людей. Это настолько неотъемлемая от жизни проблема, что те, кто не приобрёл привычку заранее обеспечивать себе укрытие, попросту не выжили.

Тем временем старейшины успокоили пастуха. И стали переговариваться вполголоса. Я мог разобрать только некоторые отдельные фразы. Пастух вдруг рявкнул, видимо в пустоту:

— Я сорок лет слежу за камнежорами! Я ли не знаю, как их кормить! Клянусь Элгурдом, отметившим мои труды, я ещё никогда не терпел ни от кого такой наглости!

Старейшины пошли на следующий круг, уговаривая его больше не злиться. Пастух, видимо, согласился. Но не успокоился, потому что ушёл в глубь гродсала. Но, видимо, чтобы больше его не злить, Уль со старейшинами отошли ко входу.

Я отступил за круг двери и затаился.

— Так, значит, вы пришли показать мне, что камнежоры передохнут не позже, чем дважды созреет урожай толстошлемников, — Уль говорил почему-то весёлым тоном. — Что же. Я увидел. И что же это меняет?

— Не притворяйся, что ты глупее, чем выглядишь, — прорычал один из старейшин. — Нам нужна грибнина для свеппсалов, грибных залов. И всё, что только можно достать.

— Половина того, что ты видишь на столе, когда приходишь в Великий Зал, — это камнежоры! — вставил другой. Мягко пристыдил Уля за то, что тот жрёт с общака, видимо. Скьёль бы не понял. Видимо, старейшина тоже не рискнул довериться дварфу в деле понимания намёков и прояснил:

— Ты долгие сезоны ешь и пьёшь в Медном Горне. Неужели теперь, когда беда нависла над ним, ты отвернёшься от нас?

— Нет. Но я не поведу вас туда, где были Бледные. Я не хочу дразнить Старого Врага. Впрочем, кажется, совсем не так давно я слышал, что вместо меня есть другой смелый дварф, готовый повести за собой хеймаров Медного Горна. Кажется, это был один из вас.

Повисло молчание. Растерянность старейшин аж звенела в воздухе. Иначе как бы я её услышал, если не видел их лиц?

Уль хохотнул.

— Вы думаете, что я не вижу, куда вы целите киркой? Прямо в меня! Хотите, чтобы я пошёл в Фейтхолл и попросил для вас еды? Или чтобы вам в этом году простили общий взнос?

Старейшины молчали.

— Вы забыли, кто я и зачем я тут. То, что я не бросаю камни слов на общем собрании и вожу ваших короткобородых во тьму, не делает меня глупым или наивным, седобородые. И я бы мог помочь вам, если бы вы попросили об этом прямо. Вместо этого же вы решили поманить меня, как прыгунка куском грибнины! И чем же вы готовы рискнуть? Благополучием своего хейма! Ха!

Уль внезапно выскочил из двери гродсала и потопал прочь.

Я едва успел упрятаться подальше в тень.

— Постой, Уль! — за ним выбежал один из старейшин. — Прости нас! Мы знали, что ты достойный, и уважаем тебя. Ты подозреваешь нас...

Уль резко обернулся и шагнул навстречу седобородому.

— В том, что вы прознали, что скоро мне должны отдать долг в стадо камнежоров, и решили, что будет хорошо, если бы я отдал его вам?

Очередное молчание. Пока я растерянно собирал вместе слова... Нет, у родов есть, так сказать, личное пространство. В родовой галерее есть что-то вроде огородов. Но чтобы своё стадо? Кстати, сколько это?

— До Фейтхолла трудный и долгий путь. Синий Камень, в котором пасутся твои стада, всего в двух днях пути, и почти вест путь до него пролегает безопасными тоннелями, — тихо сказал второй старейшина. — А другими и вовсе нельзя провести стадо камнежоров, ведь придётся смотреть за ними, иначе они пожрут друг друга.

Да, есть у камнежоров такой грешок. Проблема с камнежорами, из-за которой они, видимо, и перезаражались, в том, что растут они неравномерно. При этом у них есть дурацкая склонность пытаться сожрать того, кто помельче. Иногда кидаются разом, как по предварительному сговору. Поэтому их постоянно и перемещают из одного гродсала в другой, чтобы они были примерно одинаковые. Плодятся они стремительно, видимо из-за того, что в дикой природе выживает один из тысячи. Собственно, это и есть основной продукт — их личинки. Ну, вот такие у нас коровки, такое молоко. Однако растут они сравнительно долго, а пока растут не нерестятся. Если заражены все взрослые, а скорее всего так и есть, то в ближайшее время у нас будут проблемы. На камнежоров в Медном Горне многое завязано. С голода не помрём, на толстошлемниках протянем, но радости мало. Может, даже придётся выдачу пива сократить.

От пришедшей в голову перспективы я так ужаснулся, что едва сдержался, чтобы не прикрыть бороду руками.

— Вы всё выведали, — процедил Уль. — Всё рассчитали. Кроме того, что я не стану, как короткобородый, слушать вас, раскрыв рот. Вы мне не нравитесь. Гребёте под себя. Окружаете себя роскошью — по-дварфийски это слово можно перевести как «набрать еды столько, что нельзя съесть и она испортится», — и вам всё мало. Хотите больше и больше. Сколько вы обещали отдавать Фейтхоллу меди? Тысячу мер? Две тысячи? Но я вижу, как хеймары Медного Горна работают не разгибая спин, а вы всё повторяете, что меди мало!

— Жилы оскудели! — вскинулся старейшина.

Они забыли взять фонарь, и света из открытой двери гродсала было слишком мало для того, чтобы я мог разглядеть их бороды и отличить одного от другого. Хм. А ещё, возможно, просто когда видишь их бороды, перестаёшь замечать, как они похожи. Если не брать бороды, то точно одного рода.

Уль резко придвинулся к сказавшему это седобороду, и мне даже показалось, что он его ударит. Но, разумеется, нет. У нас, у дварфов, тут обычно все вежливые. Закрытое помещение, деваться некуда, хуже, чем на японских островах. Поэтому и общество ещё более табуированное. По сути, по человеческим меркам, Уль сейчас снял штаны и буквально бил струёй в лица уважаемых людей. Моё дварфийское нутро слегка оправилось от первоначального шока и гнева, но удивляться я не перестал.

— Потрясите сундуки в родовой галерее, заплатите охотникам золотом, и они пригонят вам из Фейтхолла столько камнежоров, сколько вы успеете приготовить гродсаллов! — прорычал Уль.

Потом сделал пару шагов назад и только после этого развернулся и пошёл прочь.

Ага, а вот и обратная сторона очень табуированного общества. Для дварфа и в самом деле любой скандал — мучительная пытка стыдом. Поэтому часто бывает так, что легче убить, чем ругаться.

— Зачем, если мы можем заплатить тебе? — крикнул вдогонку Улю один из седобородых.

Тот остановился. Обернулся. Долго и пристально смотрел на старейшин, заставив меня не просто замереть в углу, а даже дышать перестать. Я был метрах в десяти, не больше. Хорошо, что дварфы не видят в темноте. Скьель, правда, всегда думал наоборот.

Уль вдруг улыбнулся. Обычной, дварфийской улыбкой, обнажающей почти все зубы. Кстати, похоже, у дварфов они заметно крупнее человеческих. Без гротеска, но всё же. Уль раскрыл объятия старейшинам, подошёл к ним, приобнял их за плечи и повёл в темноту, громко спрашивая и посмеиваясь:

— А не подняться ли нам в Великий Зал, чтобы насладиться его великолепием? А не пополнить ли нам наши кубки и не спеть ли пару песен?! Мне нравится та, где рассказывается о мече Кхар-Гхрима. Кстати, мой сын уже совсем взрослый. Я думаю, пора ему завести личный щит, шлем и всё остальное...

Я долго и терпеливо стоял в нише. А мысли в моей голове метались, как стая напуганных летучих мышей. Впрочем, моими эти мысли были лишь отчасти. Скьель во мне переживал смятение, сродни тому, что, наверное, испытал бы стахановец, попав на дачу грузинского секретаря обкома. Как же так? А я всю жизнь жил по негласным законам: работай не хуже других, ешь не больше остальных, пиво первым не проси. Хочешь кольчугу? Покрой искусными узорами двести здоровенных медных сосудов, работай каждый день так, чтобы аж падал и старейшины выдадут её тебе как награду. Думай, как себя ведёшь, что дварфы скажут...

И тем не менее бардак в голове так и остался заперт в голове,. Я не выдал себя ни шорохом, ни движением, когда один из старейшин вернулся, торопливо перебирая ножками и ругаясь в бороду, взял забытый ими фонарь и отправился догонять Уля и второго. И только после этого я осторожно, не торопясь, пошёл следом.