Встретили нас без особого торжества. Как и положено тем, кто в этот раз потрошил Подземье без особого размаха. Волокиты, пыхтя и ругаясь шёпотом, поволокли грибнину на склад. Там её сразу примут в обработку. Распилят: что-то на отделку и для изделий, жирненьких и вкусненьких личинок, симбионтов и паразитов — на кухню, грубые волокна — на грибные фермы, на корм съедобным грибам, нежные — на корм местному скоту.

Мы же, охотники, пошли в другое ответвление. Путь по длиннющим коридорам мог бы оказаться утомительным, если бы не вагонетки, бегающие по каменным колеям. В каждой — лебёдка с блоком шестерёнок, соединённых приводом с колёсами из клеёной грибнины. Мы со счастливым смехом забрались внутрь, набившись в две, и помчали по ярко освещённым нашими, открытыми на полную, нашлемными фонарями тоннелям.

Вагонетки, работающие на мускульной силе пары дварфов, разгонялись до весьма неплохих скоростей. А какой дварф не любит быстрой езды? Я искренне хохотал, сидя впереди и яростно вращая ворот лебёдки. Тоннели с вагонетками поворачивали, загибались спиралью, взбираясь наверх, пересекались, пути упирались в тупички с блочными кранами, где можно было перегрузить вагонетку с одного пути на другой. Нам потребовалось две пересадки.

Даже я бы заблудился, но с нами были Уль и Хедди в качестве проводников. Уль единственный, кто продолжал хмуриться и ворчать. К счастью, теперь его власть не распространялась на нас с Белозубом, и всё доставалось Хедди. Даже стало жаль его, когда мы добрались.

Великий зал — это не столько сердце, сколько лицо любой цитадели. Тут мы показывали всё самое лучшее. Даже сам вход уже был заявлением. Никаких утопленных в скалу укреплений. Расширенная и высокая естественная шахта, уходящая ввысь. На гладких стенах множество факелов. Одна стена сплошь покрыта резьбой, выступающие барельефы с ликами основателей и выдающихся жителей. Посередине, в вырезанной прямо в скале арке, массивные бронзовые створки дверей, гостеприимно распахнутые.

Но сначала — в оружейную комнату рядом. Там всегда пахло маслом, кислым потом, старой кожей, бронзой и железом.

Древняя и уважаемая старушка, отмеченная богиней Видрой, окружённая молоденькими девушками, строго следила за порядком. Её помощницы с хохотом помогли нам снять доспехи, тем, кому было нужно, дали свежую одежду. Потом банный грот. Горячая вода, выложенные солью стены, нефритовый каменный очаг, чьи руны мягко горели красным, заставляя нагреваться камни внутри. И вот, наконец, можно выдохнуть. Или выпить.

Отдавая шлем с личиной весёлой девушке с причёской, выдающей в ней послушницу Видры, я несколько занервничал. Нет, я знал, что получу всё назад. У дварфов особо не поворуешь. Всё на виду. Больше того, я был уверен, что мне вернут доспехи ещё и почищенными, и, может, даже выполнят мелкий ремонт. Просто почувствовал себя почти голым. Удивительно, как быстро прикипаешь к таким вещам, как броня и оружие. Трудно расставаться.

После бани борода распрямилась, повисла свободно. Разумеется, в таком виде идти никуда было нельзя, и мы провели довольно много времени в специальной комнате, где можно было на скорую руку, минут за двадцать, привести в порядок бороды.

И вот, наконец, Великий зал.

После Великих Храмов Потребления, то есть развлекательных торговых центров моего мира, он не поражал размерами. С первого взгляда. Не бросался в глаза, не давил. Не старался показаться больше, лучше и дороже, чем есть. Наоборот. Всё в нём было сделано так, будто дварфы старались скрыть века роскоши за выверенным минимализмом. Но не смогли.

Прямые линии. Прямые углы. Гладкие плоскости. Чёткий, тяжёлый порядок, вырезанный в упрямом камне. После бесформенного хаоса наружного мира это было роскошью впечатлявшей сильнее золота.

На полу лежали медные плиты. Не покрывали его сплошь, а соединялись в узор, так что чёрный базальт между ними выглядел фоном. Пол не сверкал, не лез в глаза, но каждая полоса меди была вычищена до тёплого, густого блеска. Где-то красноватого, где-то уже почти коричневого, с зелёными жилками старой патины в самых глубоких швах. Всё вместе складывалось в геометрию, такую приятную дварфу. Ни одного случайного изгиба. Ни одного мягкого перехода. Будто сам пол был не полом, а заклинанием порядка, наложенным на камень.

А черт, похоже, во мне проснулся эстет. Или у дварфов и правда есть врождённое чувство прекрасного? И довольно сильное. Что ж, теперь я могу понять людей, часами стоящих в музеях. Если они испытывают удовольствие, близкое к тому, что испытывал сейчас я, на это и подсесть можно. Неудивительно, что Скьель так рвался лишний раз зайти в Великий зал.

Стены тоже не пытались казаться природными. Их не оставили «красивыми, как создала природа», как любят люди, когда хотят оправдать лень. Нет. Мы, дварфы, природу уважаем, но доверять ей не собираемся. И уж точно не умиляемся. Поэтому камень был срезан, выправлен, доведён до почти неприличной ровности, а потом поверх него пустили медь и серебро.

Гравюры шли длинными полосами, одна над другой. Не просто украшения. Летопись. Вот первая жила меди, найденная под Бронзовым Горном. Вот прорыв в нижние пещеры. Вот оборона старого шлюза, где трое держали ход, пока остальные закатывали дверь, отрезая их вместе с врагом. Вот зимний, если так можно выразиться о Подземье, голодный год, когда камнежоров пустили под нож раньше срока. Вот Великий совет, вот клятва, вот казнь, вот удачная свадьба между родами, изображённая с тем же суровым достоинством, что и хорошая резня.

Дварфы вообще не любят делать вид, будто быт менее важен, чем война. Если род выжил благодаря удачному браку, правильно обработанным запасам или вовремя выкопанной грибной ферме, значит, это тоже подвиг.

В глубине, отделяя пространство для повседневных пиршеств от зала с реликвиями, стояли резные колонны. Проходы между ними хранили статуи предков на высоких прямоугольных постаментах.

Каменные, тяжёлые, даже на вид прочные фигуры. Выполненные с невероятным мастерством. В четыре раза выше рослого дварфа. И это не мудрые старцы из человеческих храмов, не божественные герои с задумчивыми лицами. Нет. Эти смотрели так, будто и после смерти не утратили права судить живых. В глазницы статуй были вставлены драгоценные камни, а у самых древних в зрачках тускло поблёскивала медь. Кто с ключом от склада. Кто с копьём. Кто с отвесом или «книгой камня», дварфийским аналогом журнала проходчика. Тут не делали большой разницы между теми, кто убивал врагов, и теми, кто вовремя укрепил свод. И это мне в дварфах нравилось.

Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.

Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.

Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.

Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.

Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.

На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.

И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.

Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.

В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.

Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.

— Хорошо! — сказал Белозуб.

— Хорошо! — сказал я.

Мы схватили кружки, уже полные пивом.

Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:

— И подняли они кубки! — крикнул он.

Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:

— Сказали они! Скьель!

Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.

Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.

Вообще, пир у дварфов — штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.

Потом Торв Белозуб запел. Он был одним из лучших запевал в цитадели, поэтому даже на соседних столах притихли. Только обычно он обожал боевые и грустные песни. Не знаю, как в других цитаделях, но в нашей боевую легко отличить по обращению к местному богу войны. Обычно его называли Кхар-Гхрим, Гнев Щита, но строгого канона тут не было. Просто так привычнее. Во время обязательных для всех, включая женщин, тренировок с оружием учили двигаться и действовать под вопли: «Кхар-Гхрим! Шире шаг! Кхар-Гхрим! Выше щит!» Постепенно само слово стало превращаться в аналог русского мата, только с оттенком божественности.

Может, поэтому Торв их и любил. Однако, против ожидания, сейчас он запел песню, которой начинают попойки. Весёлую, застольную, но по-дварфийски. Припев подхватили сразу с трёх столов. Половина слов — про новый проход, оказавшийся ловушкой Старого Врага, четверть — про пиво, остальное — про бороды, верность и то, что в тесном строю умирать, конечно, неприятно, но зато не один. На людской слух, наверное, просто ор и гул. Но мне, уже слегка поддатому и очень довольному, казалось, что это и есть музыка мира, если мир сделан из камня, бронзы и упрямства.

Я двинулся вдоль стены, мимо столов, где уже кто-то спорил о старых проходчиках, мимо огромной чаши с жареными личинками, мимо двух бородачей, которые обнялись и орали друг другу в лицо от избытка братской любви. В Великом Зале стоял такой шум, что никто особенно не смотрел, куда именно я иду. Да и если бы смотрел, чего тут смотреть? Молодой дварф поднялся, пошёл. Нормально. Пока не блюёт на медные плиты, всё в пределах приличия.

У стола старейшин было чуть тише. Не потому, что там было тихо. Просто там не орали песни. И не смеялись. Мир власти во всех мирах любит тишину.

Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.

— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.

— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.

Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.

И есть не нулевой шанс, что Галерея Памяти однажды расскажет конец этой крепости. И вся её жизнь, и имена жителей, высеченные в скалах, единственной памятью о ней.

Тени от пышных, как хвост белки, бровей скрывали взгляд Летописца, сам он не двигался, опираясь на редкий для дварфа, даже старого, атрибут — каменную трость больше похожу на хищную булаву. Эта неподвижность делала Руна частью обстановки, если не знать что он значит для этой цитадели. А Уль стоял перед ними, как стоял бы перед каменной дверью, которую заперли дети по случайности, и он сейчас войдёт и всем раздаст бодрящих лещей.

— Из-за одного камня Бледные не будут мстить, — сказал лысый Кельд.

Уль фыркнул.

— Такой бросок... — тут он помолчал. — Мне кажется, ваш молодой раскроил Бледному голову.

— Это не важно, — вдруг сказал самый Рун, заставив всех остальных почтительно повернуться к нему. — Скажи, Уль из Фейтхол-хейма, поведёшь ли ты наших короткобородых во тьму за стены завтра или нет?

— Вы совсем уже спятили от жадности, — прошипел Уль, видимо не справившись с чувствами.

Ну вот это было грубо. Очень грубо. Я внутри Скьеля с удивлением наблюдал за своими физическими реакциями. Стыд был настолько сильный, что прокатился по мне волной, как горячий воздух в бане, обжигая. Я почувствовал, как моя рука сжимает кружку, а брови сходятся к переносице. Прям очень низко, аж видно плохо стало. Только моё человеческое удивление остановило меня от яростного окрика Уля. А может, и удара по его хамской физиономии.

Нельзя так со старшими!

— Он не поймёт, — сказал летописец.

Старики коротко и с издевкой хмыкнули. Они постоянно так делали.

— Надо показать, — приподнял брови летописец.

Двое старейшин встали. И пошли. В свои сто с лишним лет они ступали довольно твёрдо и уверенно.

Уль подумал немного и пошёл с ними. Я подумал немного и тоже пошёл с ними, обойдя со спины оставшегося сидеть Руна, вновь спрятавшегося за своими пушистыми бровями.

За моей спиной Торв Белозуб вдруг начал отбивать ритм своей любимой боевой песни.

Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим.

Смотри, как тьме не отдадим

Ни этот свод, ни этот ход,

Ни камень, где живёт наш род.

И грустный рёв огромного зала, сотен бород, подхватил единственную строчку припева:

Смотри, как бьётся твой народ!

Это была грустная песня, и я не любил её. Так что моё отсутствие некоторое время никого не удивит.