Путь в Фейтхолл и чудеса его залов оставили в моей памяти больше следов, чем всё, что случилось со мной в этом мире с того времени, как я очнулся в голове Скьеля.

Возможно, будь я человеком, смертельная опасность, чудовища, убийство Хедди, бегство из Свартскарда и плавание в долбанном протекающем мегатазике остались бы куда более яркими воспоминаниями. Но я был дварфом. И тот топящий разум почти до безумия восторг, который вызывали во мне прекрасно сработанные механизмы, стены, мосты, водяные колёса с хитрыми передаточными механизмами из камня и бронзы, идеально прямые террасы, стены и колонны, строгие арки и шедевры Великого Чертога, надолго вытеснил всё остальное.

У людей, наверное, так бывает в больших музеях. Или в соборах. Или когда программист видит код, где всё работает. Или, возможно, под веществами. У дварфов это чувство было натуральное, и потому сильнее. Глубже. Почти телесное. Хотелось остановиться, потрогать камень, рассмотреть шов, проверить угол, понять, как они подвели воду, зачем здесь такой уклон, почему эта балка держит, хотя на первый взгляд не должна. А потом найти резчика, который это сделал, и молча подарить ему свою кружку.

Другие цитадели на пути в Фейтхолл старались избавиться от нас как можно быстрее. Услышат рассказ, мрачно переглянутся, накормят, дадут пива, припасов, иногда что-нибудь нужное из снаряжения, а потом почти с облегчением передадут дальше. Как богатые мужчины красивую, но скандальную девочку.

В самом Фейтхолле всё вышло наоборот.

Мы оказались никому не нужны.

Не то чтобы нас бросили. Нет. Нас поселили в отдельных покоях, что само по себе было почти неприличной роскошью. К нам приставили специального распорядителя. Подумать только, у них тут были и такие дварфы: не мастер, не пастух, не страж, не проходчик, а дварф, чья работа состояла в том, чтобы знать, куда кого провести, кому что выдать, кто где должен сидеть, когда мыться и сколько раз можно попросить долива пива, не нарушая достоинства собственного и не испытывая терпения принимающей стороны.

Очень полезная профессия.

В еде нам не отказывали. В пиве тоже. Хотя после последних событий я бы счёл отказ отличным поводом к впадению в боевую ярость. Нам дали помыться, починиться, выспаться, привести бороды в порядок и два дня не трогали.

Два дня.

Для дварфа, которого только что долг гнал по Подземью как медоед гиену по саванне, это почти вечность.

За эти два дня я успел увидеть столько, что нормальный Скьель, наверное, просто спятил бы от счастья. Великий Чертог Фейтхолла был не похож на залы малых цитаделей. Там не пытались показать всё лучшее сразу, потому что лучшего было слишком много. Там роскошь не кричала. Она работала. Прямые ряды столов из полудрагоценных камней с серебром и золотом в отделке. Стены, выправленные так ровно, что хотелось плакать от восторга. Медные линии в полу, уводящие взгляд к дальним аркам. Памятные плиты. Водяные механизмы, считающие время, клепсидры, выполненные в виде разреза цитадели с движущимися фигурками работающих дварфов. Подъёмники. Галереи.

И где-то там, за внешней красотой, уже шевелилось что-то нехорошее.

Мы видели это по мелочам. По тому, как распорядитель умел отвечать, не отвечая. По тому, как за соседними столами замолкали, когда слышали слова «Свартскард» или «Уль». По тому, как одни дварфы смотрели на нас с жадным интересом, а другие с раздражением, будто мы принесли в дом на сапогах зеленую гниль, опасную для ферм толстошлемников. По тому, как жрецы проходили мимо нас слишком тихо, а стражи у врат слишком громко били копьями о камень.

Фейтхолл был сыт. Велик. Прекрасно устроен.

И очень напряжён.

На третий день нас наконец вызвали.

Не в Великий Чертог. Не туда, где едят, поют, спорят о ремесле, заключают сделки и показывают гостям величие хейма. Нас повели глубже, боковыми галереями, мимо архивных ниш, мимо каменных дверей с печатями, мимо двух стражей с заправленными под кольчугу бородами, чтобы нельзя было ухватить. Дикость, сродни тому чтобы отрезать себе руку и вставить в культю клинок. И все же, вот. В ответ на наши потрясенные взгляды они ответили своими. Смотрели так, будто знали, кого сегодня придётся им бить. Просто ждали, когда им скажут как сильно.

Чертог Советов оказался меньше Великого. Намного меньше.

Большие залы созданы, чтобы дварф чувствовал себя частью рода, хейма и чего-то прочного. Такие залы созданы, чтобы дварф понимал: здесь его будут измерять, считать, взвешивать и, если понадобится, раздавят.

Пол был тёмный, почти чёрный. Стены ровные, без лишних украшений. Только плиты с законами, старые заветные скрижали в нишах и длинный стол из серого камня, за которым уже сидели те, кто решал судьбы других дварфов.

А потом я увидел Уля. Он стоял отдельно. Без шлема. Без обычной злой собранности. Лицо у него было такое, будто внутри всё него уже всё обрушилось. Остались только стены.

Нас поставили у боковой стены.

Не посадили. Не вывели в центр. Не связали, что я счёл хорошим знаком. Просто поставили там, где обычно ставят вещи, которые пока не знают, куда деть: ближе к двери, под присмотром двух стражей и одного очень важного распорядителя, который посмотрел на нас так, будто мы нарушали симметрию помещения.

Мы подравнялись.

В Чертоге Советов было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом тоннеле. Там тишина просто отсутствие звука. Здесь тишина была сделана. Высечена. Отполирована. И висела на бронзовых цепях над головой. Даже за шорох одежды хотелось попросить прощения.

За длинным каменным столом сидели старейшины Фейтхолла. Не все, наверное. Тут вообще трудно было понять, сколько в Фейтхолле тех, кто имеет право решать. В малой цитадели старейшина виден сразу: седая борода, тяжёлый взгляд, право ворчать на всех. Здесь же старейшины были похожи не на людей, тьфу, дварфов, а на части механизма. Один отвечал за склады. Другой за воду. Третий за ворота. Четвёртый, судя по его роже, за то, чтобы всем было не слишком весело.

Конечно же, я уже не прежний Скьель. Я знал некоторые имена.

У дальней стороны стоял Аургрим Пепельный. Жрец. Худой, сухой, с бородой такого серого цвета, будто он то ли ел пепел, то ли долго им дышал. Он не садился. И от этого казался выше сидящих. Хороший приём. Надо запомнить, если когда-нибудь мне понадобится выглядеть значительнее без всяких на то оснований.

— Элгурд уже говорил с нами знаками, — произнёс Аургрим тихо.

И, что странно, все услышали.

— Болезнь в гродсалах. Синий свет в телах камнежоров. Падение долга. Кровь у чужих ворот. Мы слишком долго называли предупреждение случайностью.

Я покосился на Грима. Тот стоял неподвижно. Похоже, он тоже не любил, когда обычные беды ловко складывают в священный узор. Браск, наоборот, смотрел на жреца с опасным интересом, будто пытался понять, как эта странная штука работает.

— Мы здесь не для гаданий, — сказал Рагн Стожар.

Я сразу понял, кто это. Его и представлять было не надо. Такой дварф сам себя представляет одни видом. Широкий, тяжёлый, с аккуратной но без пышности бородой, он сидел так, как будто каменный стол перед ним был рубежом стены, которую он обязан удержать. На шлеме, лежавшем рядом, темнел старый след удара. Не заделанный. Нарочно оставленный.

— Свартскард укрыл Хрейда, — сказал Рагн. — Хрейд убил сына Уля. Убил у ворот Свартскарда. Убил, чтобы скрыть свою ложь и кражу. После этого Свартскард требует Уля? Пусть сначала вернёт убийцу.

— И что потом? — спросил другой дварф.

Дорн Меднорук. Нам его описывали случайные собутыльники. Я узнал его по медным кольцам в бороде и рукам. Не воин. Мастер. Но его руки не обязательно слабее.

— Потом мы закроем пути? — продолжил Дорн. — Остановим баржи? Оставим седую бронзу за Чёрной Скалой, бронзу в чужих складах, больные гродсалы без замены? Рагн, ты предлагаешь не суд. Ты предлагаешь засунуть копьё себе в зад и проталкивать, пока оно не выйдет изо рта. Показать, какой ты несгибаемый.

Рагн медленно повернул голову. Несомненно, Рагн был из тех дварфов, которые легко приходили в боевую ярость. И в обычную, должно быть, тоже. Легко вывести из себя. Несомненно, Рагн видел свои и чужие слабости. Несомненно, умел ими пользоваться.

— А ты предлагаешь отдать Уля, — спросил Рагн голосом в два раза спокойнее, чем прежде, хотя руки его сжались в кулаки.

— Я предлагаю остановить то, что прольёт кровь, — ответил Дорн.

— Однако трудно не заметить, что кровь уже пролита, — сказал Рагн.

— И именно поэтому надо думать над тем, чтобы это прекратилось! — повысил голос Дорн.

Впрочем, он уже смотрел не на Рагна, а на других.

Несколько старейшин глухо загудели. Не поддержка. Не возмущение. Совсем не похоже, на мне пришел на ум звук с которым руда усаживается в тачке, когда ты её встряхиваешь.

Аургрим поднял руку.

— Элгурд смотрит с улыбкой на тех, кто работает вместе. И отвергает взгляд от тех, кто раздорами портит дело!

Очень удобно сказано. Никого вроде не упрекнул, зато пристыдил сразу всех.

— Элгурд любит прямую меру, — продолжил жрец. — Я предупреждал...

— Ты много о чём предупреждал, Пепельный, — буркнул кто-то из старейшин. — После того как оно случалось.

Жрец даже не посмотрел в его сторону. Я удивился. Дварф ловит чужие слова ушами, но попадают они ему всегда прямо в сердце. Особенно если это хотя бы намёк на его некомпетентность, а значит, бесполезность. Аургрим же был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не замечал прямых упрёков.

Наконец один из старейшин ударил каменным молотком по столу.

— Уль из Фейтхолла.

Уль вышел.

И все разговоры стали хуже. Потому что Уль выглядел красноречивее любых слов.

Я привык видеть его злым. Собранным. Жёстким. Таким, который может одновременно ругаться, проверять ремень у волокиты, замечать опасность и успевать приглядывать за сыном. Сейчас он был другим. Без шлема. Без привычной наглой силы. Борода расплетена небрежно, будто он начал приводить её в порядок и на половине пути забыл, зачем. Лицо серое. Глаза сухие.

Сухие глаза у дварфа, потерявшего сына, страшнее слёз.

Его одежда была грязной. На ней была засохшая кровь. Не вся его.

— Ты слышал сказанное? — спросил старейшина.

Уль кивнул.

— Ты хочешь говорить?

Уль молчал.

— Ты пролил кровь свартскардцев после смерти Хедди?

Уль молчал.

Дорн Меднорук вдруг встал. Медленно. Просто поднялся, опершись ладонями о стол. Но все притихли.

— Ты виновен, Уль, лагвёрд Медного Горна. Ты обезумел и напал на невиновных, убил их и...

Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.

— Посмотрите на него, — сказал он.

И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.

— Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?

В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:

— Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.

Аургрим тихо сказал:

— Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.

— Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, — ответил Рагн.

— Рано судить, — сказал Дорн. — Мы ещё не выслушали всех.

Он сел обратно и указал на нас. Проиграл битву и отступил. И теперь готовился к новому сражению.

Один из старейшин повернулся к Гриму.

— Хирд Грима Охотника.

Грим вышел на шаг. Мы шагнули за ним. Вообще, было трудно. Дварфы привыкли скорее врастать в камень при опасности. Я оценил, как же Гриму бывает трудно сделать шаг вперёд.

— Вы были у ворот Свартскарда, — сказал старейшина. — Вы видели смерть Хедди.

— Это так, — сказал Грим.

— Чья рука погасила его свет?

Я почувствовал, как у меня внутри всё стянулось в узел. Фраза была правильная. Обычная. Но перед глазами сразу вспыхнул шлем Хедди, полоснувший светом по мокрому полу. И этот свет, захлебнувшийся в жиже фонаря.

Грим ответил:

— Хрейда.

— Вы бежали.

— Да.

— Вы не вернулись к Улю.

— Нет.

— Почему?

Грим молчал. Не потому что не знал. Потому что ответ был некрасивый.

Я вдруг понял, что сейчас он скажет что-нибудь слишком прямое. Или не скажет ничего. А молчание в таком зале быстро становится чужим инструментом.

Тогда я шагнул вперёд из строя.

Грим чуть повернул голову. Не остановил.

— Потому что Хрейд уже кричал, что мы убийцы, — сказал я. — Стража Свартскарда уже подняла щиты и натягивала арбалеты. Если бы мы остались, нас бы убили. Если бы вернулись позже, нас бы схватили. Если бы пошли к Улю первыми, он мог решить, что мы бросили его сына. Или убили. Или бежали с виной. Мы пошли туда, где наш рассказ могли услышать раньше, чем рассказ Хрейда.

— Это разумно, — сказал кто-то из старейшин.

— Нет, — ответил я. — Единственно правильно.

Меня самого удивило, как резко это вышло на дварфийском.

Уль поднял на меня глаза.

Лучше бы не поднимал.

В них не было благодарности. Не было злости. Там вообще почти ничего не было.

Рагн Стожар ударил кулаком по столу.

— Свидетели сказали. Хрейд убил. Свартскард укрыл. Требование выдать Уля — это оскорбление.

— Свидетели признали, что бежали, — устало сказал Меднорук. — Признали, что не вернулись. Признали, что оставили лагвёрда одного. Свартскард скажет, что они были в сговоре с Улем. Или что они убили Хедди сами, а теперь прикрываются именем Хрейда.

— Свартскард может сказать, что у скалы выросли ноги и она переплыла озеро, — прорычал Рагн. — Нам теперь всякую ложь на весах мерить?

— Мы обязаны мерить всё, если мы хотим добра своему хейму, — сказал Дорн. — Даже ложь. Особенно ложь.

— Элгурд видит сердце лжеца, — тихо вставил Аургрим.

Я почти услышал, как Браск рядом со мной беззвучно скрипнул зубами. Потому что фраза была красивой и бесполезной. Если Элгурд видит сердце лжеца, пусть даст нам знак.

Вообще, дварфы считали, что боги могут дать знаки через сны или даже явить чудо на яву. А ещё, что боги ушли в лучший мир, где ждут всех дварфов. Которые туда попадают после смерти. Но я не заметил, чтобы кто-то особенно туда торопился.

Спор начал распадаться на несколько голосов.

Одни говорили, что Уля нельзя выдавать, пока Хрейд не предстанет перед общим судом. Другие говорили, что нельзя из-за одного убийцы закрывать путь между хеймами. Третьи предлагали послать в Свартскард требование о выдаче Хрейда. Четвёртые уже спорили кого поставить в проходах. Пятые напоминали о больных камнежорах. Шестые — о старой резне в Эйдскеле. Седьмые — о том, что старые раны не лечат новыми.

Аургрим время от времени произносил что-нибудь негромкое, значимое и бессмысленное, как далёкий верхний свод в каверне.

— Элгурд не благословляет поспешный суд.

Или:

— Я говорил, что болезнь гродсалов не одна придёт в наши дома.

После каждой такой фразы спор как будто менял направление. Незаметно. Чуть-чуть. Как вода, которой подправили течение брошенным в русло валуном.

Потом распорядитель подошёл к нам.

— Хирд Грима, — сказал он тихо. — Вас отведут в боковую палату. Совет продолжит без вас.

— Мы ещё нужны? — спросил Грим.

— Если понадобитесь, вас позовут.

Нас повели к боковой двери.

Я успел оглянуться.

Уль всё ещё стоял перед Советом. Один. Рагн смотрел на него, как на знамя, которое нельзя уронить. Дорн смотрел как на раненого, которого надо бросить, чтобы спасти остальных. Аургрим не смотрел вовсе.

И тут дальние двери Чертога открылись.

Не те, через которые вошли мы. Другие. Большие. Гостевые. Стражи у дверей разом выпрямились. В зал вошли свартскардцы. Я успел увидеть только их бороды, уложенные чужим узором. Чёрные брони с бронзовой окантовкой. Каменные лица. И знаки Свартскарда в орнаментах одежд.

Потом дверь боковой палаты закрылась передо мной.

Совет остался за камнем.