В пещере на месте стоянки отряда.

В пещере на месте вынужденной стоянки отряда царил полумрак, разгоняемый лишь мерцающим светом от миниатюрной печки, да редкими всполохами, отражающимися от ледяных сталактитов на потолке.

После долгого и изнурительного дня, наполненного до краёв волнениями, смертельными опасностями и совершенно непредсказуемыми, дикими событиями, Крас, укутанный в тёплые, спасительные объятия пушистого спального мешка, практически мгновенно погрузился в глубокий и безмятежный, как горное озеро, сон. Он спал без задних ног, не чувствуя ни холода, ни тревог. Воздух в их временном убежище, благодаря стараниям маленькой, но невероятно мощной печки, прогрелся до приятных, почти летних десяти градусов тепла. Так что их скромная стоянка представляла собой самый настоящий оазис уюта и покоя, затерянный посреди бескрайней, ледяной и враждебной пустыни.

Марик, само воплощение многолетнего опыта, железной предусмотрительности и въедливой дотошности, с особым, прямо-таки педантичным тщанием принялся обустраивать лагерь для ночлега. Он бесшумно, крадучись, перемещался по гроту. Бармен аккуратно, с почти ювелирной точностью, разместил вокруг их спальной зоны несколько небольших, абсолютно незаметных в полумраке загадочных устройств.

Эти артефакты, едва заметно ожив от лёгкого, почти невесомого прикосновения его пальцев, мгновенно создали невидимый глазу, но физически ощутимый энергетический барьер. Полупрозрачная преграда, мерцающая в нескольких местах тонким, едва уловимым световым контуром, служила сразу для двух важнейших целей. Во-первых, она отлично сохраняла драгоценное, с таким трудом добытое тепло внутри их временного прибежища, не давая ему улетучиваться сквозь щели. А во-вторых, обеспечивала надёжную, почти абсолютную защиту от любопытных глаз, острых носов и незваных, опасных гостей, которые могли бродить в ночи. Благодаря гениальному, инновационному решению, все звуки, запахи и даже лёгкие вибрации внутри пещеры надёжно гасились. Отныне ни один хищник, даже самый чуткий, скитающийся в поисках лёгкой добычи по бескрайним, заснеженным просторам, не смог бы обнаружить их убежище.

После того как Марик завершил кропотливую, требующую полной концентрации установку защитного барьера и удовлетворённо оглядел результаты своего труда, он решил на всякий случай осторожно разведать текущую обстановку за пределами их временного убежища.

Бесшумно, словно опытный лазутчик, он подобрался к самому выходу из пещеры и осторожно выглянул наружу, в самую гущу непогоды. То, что он там увидел, заставило его нахмуриться и внутренне сжаться. Снаружи бушевал мощный, всесокрушающий разгул настоящей стихии, которая, казалось, собрала в своих безумных вихрях всю многовековую, накопленную ярость зимнего ледяного беспредела. Буран не просто продолжал своё безумное, дьявольское пиршество, он, словно живой хищник, набирал силу с каждой минутой, с каждым мгновением. Всё вокруг превращалось в беспощадный, ревущий вихрь, способный без малейшего труда стереть с лица замёрзшей земли всё живое, что осмелится высунуть нос наружу. Снежная буря, многократно усиленная ледяным, шквальным, пронизывающим до костей ветром, неистово кружила в безумном, хаотичном танце, укутывая всё вокруг в плотное, непроглядное, ватное покрывало и делая решительно невозможным даже самое кратковременное, секундное пребывание на открытом воздухе без колоссального, смертельного риска для жизни.

Марик понял, что в такой адский буран даже самая продвинутая, дорогая и тёплая экипировка, какая только существует на Холпеке, не спасла бы разумное существо от неминуемого, быстрого обморожения и последующей мучительной смерти. Он, опытный воин, повидавший многое на своём веку, встретился лицом к лицу с настоящим безумием дикой, безжалостной природы и моментально, всем своим существом, осознал всю трагическую серьёзность сложившейся ситуации. Беспощадный, ревущий ветер, уносящий миллионы снежных вихрей в непроглядную, чёрную даль, и лютый, ледяной холод, моментально проникающий до самых костей, стали для него ещё одним наглядным, леденящим душу напоминанием о том, что безжалостная природа Холпека не знает пощады и не делает ни для кого исключений.

Каждый необдуманный шаг здесь, на этой проклятой земле, вполне может стать последним в твоей жизни. Возвращаясь обратно, в спасительное тепло и относительную безопасность пещеры, он лихорадочно искал в голове способы продолжить завтра их опасное путешествие в условиях, когда даже сама окружающая среда превращается в твоего злейшего, непримиримого врага, желающего твоей скорой погибели.

Внезапно, когда Марик уже почти вернулся на своё место у печки, он всем телом, каждой клеточкой, ощутил острую, животную, почти паническую тревогу. Его обострённые инстинкты, отточенные годами выживания в жестоком мире, отчаянно предостерегали его о невидимой глазу, но реальной, как смерть, угрозе, затаившейся где-то совсем рядом, в темноте. Сердце его тревожно забилось, и он мгновенно, на автомате, приготовился к любому, самому худшему варианту развития событий.

Марик ментально активировал команду своей котомке для мгновенного доступа к самому надёжному оружию, своему старому, верному топору. Затаив дыхание, он замер на месте как вкопанный, пытаясь хоть что-то разглядеть, проникнуть своим тяжёлым, испепеляющим взглядом сквозь густую, непроглядную пелену полумрака пещеры, который отделял его от потенциальной, смертельной опасности. Звенящая, неестественная тишина вокруг нарушалась лишь злым, заунывным свистом ледяного ветра снаружи, да мерным, успокаивающим гудением маленькой печки где-то в отдалении.

Марик медленно, очень медленно, повернулся на месте, его настороженный, цепкий взгляд плавно, сантиметр за сантиметром, скользил по каменным стенам и высокому, нависающему своду пещеры, отчаянно пытаясь обнаружить источник внезапной, давящей на психику тревоги, которая никак не отпускала его.

— Если бы я, голубчик, действительно хотел тебя убить прямо сейчас, ты бы, Марик, был бы уже мёртв и даже не пискнул, — внезапно раздался из самого тёмного, непроглядного угла пещеры скрипучий, старческий, но удивительно спокойный голос. — Скверно, очень скверно, дружище! Уж ты-то, старый вояка, каким я тебя знаю, должен был почувствовать опасность гораздо раньше, чем я решил объявиться. Как ты вообще, скажи на милость, мог допустить такую непростительную оплошность с глупыми медведями? Ведь они тебя чуть не порвали в клочья, как слепого котёнка! Стыдно мне за тебя, юнец, ох как стыдно!

Эти неожиданные, колкие слова в тишине ледяного грота вызвали в душе у Марика самую настоящую бурю самых разных, смешанных чувств. Тут был и первобытный, животный страх, и искреннее, глубокое удивление от того, что кто-то сумел подобраться к нему так незаметно, и жгучее, неприятное чувство вины за свою мальчишескую оплошность. Голос этот, судя по всему, принадлежал какому-то невысокому, коренастому существу, чья приземистая фигура была едва различима в сгущающемся полумраке и странно, неестественно мерцала, словно призрачное видение или наваждение.

— Кто ты такой, чёрт возьми⁈ — рявкнул Марик, стараясь придать своему голосу максимум ледяной, не терпящей возражений угрозы, хотя внутри у него всё похолодело. — Немедленно покажись и назови своё имя, трусливая тварь! Иначе, клянусь всеми богами Холпека, я изрублю тебя на мелкие, дрожащие кусочки. Никому и никогда не пристало так подло и бесшумно подкрадываться к незнакомцам в темноте!

С этими словами он усилил своё зрение насколько мог, пытаясь разглядеть хоть какие-то детали незваного гостя. Присмотревшись и оценив его примерные, весьма скромные размеры, сгорбленную спину, длинные, узловатые руки и общий, грязноватый вид, бармен довольно быстро пришёл к выводу, что перед ним, скорее всего, стоит старый, матёрый кобольд.

— Предупреждаю, мародёр! — продолжил он, уже более уверенно, хотя тревога никуда не ушла. — Внизу, в этом же гроте, прямо сейчас отдыхает мой отряд, полсотни отборных, вооружённых до зубов бойцов. Если ты, жалкое создание, задумал какую-то глупость, то настоятельно не советую тебе даже пытаться. Я тебя, падаль, лично очень быстро пущу на колбасу, даже не сомневайся!

Произнося пустые, бравадные слова, Марик одновременно, на всякий случай, незаметно использовал свою уникальную, редкую способность по ментальному воздействию на противника. Созданный им фиолетовый, густой дым мгновенно, словно волшебный, живой туман, окутал всё окружающее пространство, создавая иллюзию неимоверной, подавляющей силы, исходящей от бармена. Однако на старого, мудрого кобольда это, похоже, не произвело абсолютно никакого эффекта. Хоть бы хны. Туман попросту обтекал его странную, мерцающую фигуру, будто натыкаясь на невидимую, непреодолимую, древнюю стену, созданную неведомой магией.

— Марик, дорогой, твои дешёвые, детские фокусы на меня, уж поверь, никогда не подействуют, — скрипучий голос кобольда звучал с лёгкой, едва уловимой насмешкой, но в то же время в нём чувствовалась непоколебимая, древняя уверенность. — Да и не пристало, знаешь ли, так агрессивно и грубо встречать старых, проверенных друзей, с которыми не один пуд соли съеден. Мы ведь с тобой, если ты ещё не забыл за своими хлопотами, отлично знакомы, и не один десяток лет. А ты, кстати, молодец, ловко выкрутился со своим небольшим, но удалым отрядом. Будь я на месте какого-нибудь жадного мародёра, возможно, даже и сдрейфил бы, глядя на такого грозного воина.

Он замолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, и затем добавил уже более серьёзно:

— Но я, Марик, к сожалению или к счастью, прекрасно осведомлён, что кроме тебя, старого хрыча, внизу, в этом гроте, сейчас находятся только полутруп вергилец по кличке Кожи, да тот самый неоперившийся землянин, которого вы зовёте Красом, а посвящённые величают Морфом. Прости, но никакого отряда из пятидесяти отборных бойцов у тебя, дружище, и близко нет, не смеши мои седины.

С правдивыми словами маленькое, сгорбленное существо, до этого прятавшееся в глубокой тени, плавно, почти паря, вышло из тёмного угла и наконец-то показало своё лицо, освещённое тусклым светом печки. Его острые, словно вырезанные из скалы, черты лица и неестественно длинные, узловатые брови, казалось, были выточены самой природой из векового камня. А его маленькие, глубоко посаженные, огненно-красные глазки одновременно сверкали хитрым, проницательным умом и странной, неожиданной для низкорослого существа доброжелательностью, создавая причудливый, запоминающийся портрет необычного персонажа, в котором древняя, нечеловеческая сила и многовековая мудрость причудливо сочетались с почти детской, открытой улыбкой.

— Гироха, мать твою, какого чёрта? — мгновенно, на выдохе расслабившись и опустив топор, воскликнул Марик, и на его лице, только что искажённом гримасой ярости, расцвела широкая, искренняя улыбка узнавания. Похоже, он был искренне рад неожиданной встрече со своим старым, давним знакомым. — Как ты, старый пёс, угораздило здесь оказаться в жуткую погоду? И что тебе, собственно, нужно от нас в глухую полночь?

— Слушай, дурень, ты ведь уже, слава всем богам, давно не маленький несмышлёный юнец, и должен бы понимать элементарные вещи, — с лёгким, почти отеческим укором в голосе ответил кобольд, и его глаза на миг ярко вспыхнули красным, придавая его и без того мистическому облику ещё более зловещий, потусторонний вид. — Какой, скажи на милость, мелкий, дряхлый, кривой на оба глаза старикашка вроде меня смог бы пережить путешествие по ледяной, смертоносной поверхности Холпека на такое огромное расстояние, да ещё и в самый разгар жуткого, всепоглощающего бурана? Ну, включи ты хоть на минуту свою старую, дырявую голову, болван! Посмотри, во что я одет? Это же жалкие, грязные, дырявые лохмотья, в которых и на неприлично тёплом двадцать пятом, базарном уровне мерзляки мёрзнут, не то что на проклятом фронтире, где даже камни стонут от холода.

— Ах, вот оно что, это ты, уравнитель! — проворчал Марик, в его голосе слышалась смесь раздражения, облегчения и усталости от постоянных загадок. — Я и забыл, каким же скверным, заносчивым и непомерно болтливым бывает твой характер, когда ты решаешь явиться собственной персоной. С чем пожаловал на сей раз? Всё вроде бы идёт своим чередом, какие могут быть проблемы?

— Ты, Марик, и вправду уверен, что всё идёт своим чередом? — кобольд прищурил свои маленькие глазки, и в них заплясали зловещие, насмешливые искры. — А вот мне, если позволишь заметить, так вовсе не кажется. Давай посмотрим правде в глаза: один, можно сказать, ценный член твоего отряда лежит без сознания, как бесчувственное бревно, и неизвестно, когда очухается. А второй, землянин, практически полностью иссушил себя, истратил почти весь свой жалкий энергетический резерв ради того, чтобы вылечить твоего серого гиганта, и в итоге остался без капли живительной силы, как выжатый лимон.

Он хмыкнул и жестом указал на спящего Краса.

— Да вас сейчас, прости господи, даже грудной ребёнок сможет взять голыми руками, без всякого оружия! Или ты, Марик, всерьёз полагаешь, что сможешь в одиночку, без чьей-либо помощи, дать достойный отпор целому отряду опытных, хорошо обученных ловцов из «Праведного круга», которые уже пущены по вашему следу и находятся совсем рядом?

Уравнитель помолчал, давая своим словам улечься, и продолжил уже более спокойным, но от того не менее пугающим тоном:

— Да, дружок мой, самая обычная птичка принесла мне на хвосте нерадостную весточку, что за вами, дураками, уже выслали настоящую, хорошо подготовленную погоню. Вот не поверили наши высокопоставленные господа на нижних уровнях в то, что какой-то безродный, никчёмный олух, пустышка, мог где-то раздобыть костюм вылазчика высочайшего, почти божественного качества. А кто-то из твоих же людей, мать их, проговорился, что этот самый олух, которого вы, кстати, даже не удосужились отправить на Т-точку после того, как его знатно отколошматили в Пределе, вылечился самостоятельно. Пацан сначала был как следует обработан «браслетами Тули», а затем его добивали простыми, армейскими дубинками, не жалея сил. Интересный экземпляр для коменданта, не так ли?

Кобольд с укором покачал головой.

— Вот скажи мне, Марик, ну зачем, почему продажные девки твоей ненаглядной Паль не могут держать свои длинные языки за зубами, чтобы не трепаться о важных вещах? Зачем было разносить по всему городу опасную новость, что загадочный молодой человек, которого они видели, каким-то непостижимым образом самостоятельно, без чьей-либо помощи, восстановился после чудовищных, смертельных увечий всего за пару дней, да ещё и очень быстро, словно и не было этих травм, ушёл в поход?

Его слова эхом разнеслись по пещере, вызывая у Марика неприятное, липкое ощущение надвигающейся, неотвратимой угрозы. Тени, казалось, сгустились ещё больше.

— А мы-то, спрашивается, тут при чём? — промолвил Марик, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и безразлично, хотя внутри у него всё клокотало. — Все претензии к самовлюблённым, болтливым божественным кузнецам, которые не могут держать свои скверные рты на замке, раз уж взялись снабжать снаряжением всяких проходимцев! И какое, собственно, нам дело до того, что и кому они там наболтали?

— Какие же вы, людишки, всё-таки мелочные, мелочные и ничтожные, — с лёгкой, почти философской грустью в голосе ответил уравнитель, но в его интонациях всё равно слышались и лёгкий укор, и неподдельное разочарование в человеческой природе. — Вечно, при любой мало-мальски удобной возможности, переводите стрелки друг на друга, лишь бы не брать на себя ответственность за собственные ошибки и глупости, сотворённые по недомыслию. Не переживай ты так, Марик. Эти два олуха, проболтавшиеся кузнецы, в своё время обязательно получат по заслугам за досадную оплошность, я лично прослежу. А ты, в свою очередь, накажешь твою Паль и её глупых девок, чтобы впредь неповадно было трепаться о чужих секретах. Совсем уже, понимаешь ли, одичали людишки за последнее время, перестали думать своими головами. Нарядили неопытного новичка в костюм, который даже самый заслуженный, опытный вылазчик может себе позволить с великим трудом, и отправили его в Предел, в самое логово врага, одного, без какого-либо сопровождения и прикрытия. В прочем, ладно, хватит нам мусолить то, что уже безвозвратно случилось и прошло. Нужно, Марик, работать с тем, что у нас сейчас имеется в наличии, и строить планы на будущее.

— У тебя, старый, есть для меня какие-то новые инструкции на этот счёт? — спросил Марик, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, послышалась едва скрываемая надежда. — Наш с тобой недавний договор, надеюсь, всё ещё остаётся в силе? Я, между прочим, стараюсь изо всех своих скромных сил соблюдать свою часть непростого соглашения. Или, может быть, ты надумал предложить мне что-нибудь новенькое, взамен, так сказать?

— Размечтался, размечтался, старый ты мечтатель! — отрезал уравнитель, его голос прозвучал сурово и безапелляционно, не терпящим никаких возражений. — Всему, Марик, своё время, и время это ещё не настало. Ты, поверь мне, как только оно пробьёт, сам прекрасно поймёшь, что тебе нужно будет делать в тот самый ответственный момент, и тогда же получишь свою заслуженную, долгожданную награду сполна. А пока что мои инструкции для тебя остаются прежними, неизменными. Вот только ты, друг мой, сильно затягиваешь сроки, надо бы ускоряться, поднажать, чтобы не опоздать. Лучше скажи мне, как тебе, Марик, загадочный землянин, Кравцов? Что ты, человек опытный и повидавший виды, можешь о нём сказать, что думаешь на самом деле?

Вопрос прозвучал так, будто уравнитель искал в ответе Марика не просто праздное мнение, а подтверждение своим собственным, давно сформированным предположениям. Или же, возможно, он хотел услышать объективную оценку возможностей нового, интересного игрока, внезапно появившегося на шахматной доске Холпека.

— Забавный малый, ничего не скажешь, — чуть насмешливо, но в целом доброжелательно ответил Марик, почёсывая затылок. — Силён, чертовски силён, это я уже успел заметить. Вот только, по-моему, он немного, как бы это помягче выразиться, туповат для такой-то силы. Ты так не думаешь, старый?

— Ой, Марик, ты бы себя-то в его-то молодые годы вспомнил, — усмехнулся в ответ уравнитель, и теперь его голос зазвучал мягко, почти по-отечески, словно он обращался к неразумному, но любимому сыну. — Каким ты был бестолковым, самоуверенным и недалёким щенком в его возрасте, если мне не изменяет склероз! Сейчас парень, конечно, ещё очень неопытен, многого не знает и не умеет, во многом глуп и слеп, как новорождённый, слепой волчонок, только что выпавший из логова. Но зато, Марик, какой у него колоссальный, нераскрытый пока потенциал! И это, друг мой, твой самый настоящий, можно сказать, исторический шанс обзавестись очень могущественным и верным союзником на всю оставшуюся жизнь. Не просри ты его, умоляю, по своей обычной дурости!

Кобольд замолчал и пристально посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Сейчас он слаб, глуп и слеп, как тот самый волчонок, что я уже сказал. Но когда-нибудь, я в этом абсолютно уверен, волчонок непременно вырастет в огромного, матёрого, старого и опасного волка-вожака. И поверь мне, Марик, он будет прекрасно помнить всех, кто в трудную минуту подставил ему своё плечо, кормил его с ложечки и обучал уму-разуму. На ваш многострадальный Холпек, как мне доподлинно известно, грядут очень тёмные, можно сказать, кровавые времена. И помощь в нужный момент такого разумного, как Кравцов, которого все за глаза называют Морфом, окажется просто неоценимой, я бы даже сказал, бесценной.

— Это ты меня сейчас, часом, с какой-то заботливой, кормящей волчицей сравнил? — Марик не сдержал смеха, хриплого и искреннего, эхом разнёсшегося по ледяному гроту. Он смотрел на своего старого знакомца с лёгкой, чуть нагловатой иронией, но в глазах его плясали весёлые искорки.

— Болван, это просто метафора, неужели непонятно? — голос кобольда звучал раздражённо, даже резко, будто он объяснял прописные истины нерадивому ученику. Его маленькая, сгорбленная фигурка в тусклом мерцающем свете печки казалась ещё более тщедушной и призрачной, почти игрушечной, а узкие, хитрые глаза сверкали, как два раскалённых уголька. — Суть, Марик, в том, что этот самый Крас потенциально может многое изменить на старой, изъезженной доске Хаоса и Порядка, расставить фигуры по-новому. Он — пешка, которая может пройти в ферзи, если её правильно вести.

— Уравнитель, ты же прекрасно знаешь мою позицию, мне, по большому счёту, плевать на ваши вековые, утомительные игры с тёмными. Я — нейтрал, чёрт возьми, и у нас с тобой имеется конкретный, скреплённый словом и делом договор, от которого я не намерен отступать. Однако, знаешь, мне что-то подсказывает, что совсем не факт, что этот самый Кравцов в итоге так и останется в стане светлых. Ведь что вы ему сейчас предлагаете? В основном только кнут, и никакого пряника одни проблемы и страдания. А ты сам подумай, что может произойти, если вдруг хаоситы, которые тоже не лыком шиты, предложат ему нечто более сладкое, более заманчивое? Например, тот самый пряник, о котором он даже не смел мечтать?

Марик говорил с лукавой, хорошо знакомой кобольду ухмылкой, но в его тоне сквозила неподдельная, жёсткая серьёзность. Он давал старому интригану понять, что видит все многолетние игры насквозь, и прекрасно осознаёт простую истину: каждый сделанный выбор имеет свою, порой очень высокую, цену. И цена эта может оказаться неподъёмной.

— Не скалься, молокосос, — отрезал уравнитель, хотя в его голосе уже не было прежней резкости, скорее усталая снисходительность. — Я, поверь, отлично осведомлён о текущей ситуации, может быть, даже лучше, чем ты сам. Но другого пути, увы, нам не дано. Наш «маленький человечек», как ты его называешь, не способен, в силу своего упрямства, вырасти в защищённой, тепличной обстановке, где всё подаётся на блюдечке. А времени на его медленное, постепенное развитие у нас с тобой, повторяю, катастрофически нет, время тает, как снег весной. Поэтому, Марик, твоя первостепенная задача на ближайшее время, обеспечить ему относительный, я подчёркиваю, относительный комфорт на суровом, враждебном Холпеке. Но при этом, и это очень важное условие, он, тем не менее, должен постоянно испытывать на себе определённые, серьёзные трудности, закаляющие характер. Если говорить совсем уж просто и грубо, без экивоков, то он, понимаешь, должен страдать. И страдать не для того, чтобы кто-то потешил своё самолюбие, а для того, чтобы расти.

Кобольд говорил строго, жёстко, без капли былого юмора, ожидая от своего собеседника неукоснительного выполнения поставленных задач.

— Ты, Марик, должен устроить всё таким хитрым, незаметным образом, чтобы он, по воле случая, самостоятельно, без чьей-либо подсказки, оказывался в самом эпицентре всех возникающих проблем и невзгод. Чтобы он учился принимать решения, а не прятался за чужую спину. Это понятно? — закончил он, не сводя с бармена своих пронзительных, красных глаз.

— Допустим, — Марик задумчиво пожевал губу, не сводя взгляда с кобольда, — что я соглашусь на твои условия. И что мне, позволь узнать, за всё это будет? — в его голосе слышалось уже не шутливое любопытство, а деловой, холодный интерес, сдобренный лёгким, азартным огоньком. — Ведь это, старый плут, выходит далеко за рамки нашего первоначального договора, заключённого несколько дней назад. И требует от меня, соответственно, ещё больших усилий, временных затрат и, не побоюсь этого слова, серьёзных, оправданных рисков. Я должен знать цену, за которую я иду на новые жертвы.

— Будет тебе награда, — с лукавым прищуром и хитрой, уверенной улыбкой ответил кобольд. — И награда эта окажется щедрой. Во-первых, этот самый Крас тебя, Марик, озолотит, я тебе обещаю. Ты сможешь профинансировать свою маленькую, кровавую революцию и, наконец, свергнуть ненавистного коменданта, чего ты, как известно всем и каждому, тайно и явно жаждешь уже многие, бесконечные годы, копя в душе обиду. Мечты о великом перевороте, о торжестве справедливости для всех обитателей Холпека, наконец-то, если всё сложится удачно, могут стать самой, что ни на есть, реальностью.

Он помолчал, давая Марику переварить эту заманчивую перспективу, и добавил:

— Во-вторых, не забывай о главном. Ты получишь в верные, неразрывные союзники на будущее очень могущественную личность, чья сила и скрытые возможности со временем смогут перевернуть судьбы тысяч, миллионов. И в-третьих, я, как ты понимаешь, безусловно, на вечные времена останусь в неоплатном долгу перед тобой, Марик. А это, смею тебя заверить, само по себе представляет немалую, ни с чем не сравнимую ценность, которую нельзя измерить в золоте.

Кобольд закончил, и его фигура в полумраке, казалось, стала более значительной, даже величественной. Весь его вид показывал, что разговор с Мариком — нечто гораздо большее, чем обыденная беседа двух давно знакомых, слегка уставших друг от друга существ.

— Да, похоже, Кравцов действительно обладает каким-то весомым, может быть, даже судьбоносным значением в хаотичном, непредсказуемом мире, — задумчиво откликнулся Марик, и его голос был пронизан странной, непривычной для него смесью едкой иронии и глубочайшей, почти философской серьёзности. — Раз уж ты, уравнитель, который никогда не тратит слов понапрасну, так трепетно, я бы даже сказал, с материнской заботой, относишься к его бренной судьбе, словно самая настоящая, рачительная курица к своему единственному, драгоценному яйцу, которое только и может принести надежду. Но, уважаемый мой, — он помолчал, собираясь с мыслями, — блеск золота и звон монет, поверь мне, давно уже не прельщают мою уставшую душу, пресыщенную мирской суетой.

Марик говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Моя душа, уравнитель, устала от всего этого. Она, пресыщенная богатством, с трудом нажитым, и сытостью, сейчас жаждет чего-то более значимого, более возвышенного и чистого, чем очередная куча золота, на которую даже смотреть без тошноты не могу. И к тому же, — добавил он, и в его голосе зазвучало неприкрытое разочарование и усталость от бесконечных, вязких интриг и бессмысленной, жестокой борьбы за право обладать на этом проклятом, кровавом Холпеке, — моё некогда столь пылкое, почти юношеское желание любой ценой свергнуть нашего общего знакомца-коменданта давно уже угасло в моей груди, словно умирающая, догорающая звезда, которая растеряла свой былой, ослепительный блеск и обречена лишь на медленное угасание.

— Если же ты, мой старый, хитроумный друг, — Марик пристально посмотрел в глаза кобольду, — в конце концов, честно и сполна исполнишь наш с тобой договор, то я, пожалуй, наконец-то смогу покинуть вечно неспокойный, полный смертельных опасностей и жуткой несправедливости мир, ни о чём не сожалея. Я улечу, устремившись в какой-нибудь тихий, нейтральный уголок огромной вселенной, где царит покой, где никто никого не убивает за кусок хлеба, и где я смогу спокойно, в своё удовольствие, доживать свои оставшиеся дни, предаваясь лишь приятным воспоминаниям и никуда не спеша. Вот так, старый.

— Тем более, — коварно, даже как-то злорадно подмигнул кобольд в ответ, не смутившись ни на йоту, и его маленькие глазки хитро, по-змеиному сверкнули в полумраке. — Знаешь, Марик, а возможно, этот самый Кравцов ещё не удосужился рассказать тебе, в минуты откровенности, о том удивительном, прекрасном и почти потерянном мире, откуда он родом? О мире, где люди не убивают друг друга за глоток воды и кусок хлеба, а могут спокойно спать, не закрывая дверей? — он сделал многозначительную паузу. — Задай ему как-нибудь пару наводящих вопросов об этом, после того как он освоится. И кто знает, может быть, в не очень отдалённом будущем, если всё сложится удачно и ты найдёшь к нему правильный подход, он сам, по доброй воле, найдёт для тебя уютный, безопасный уголок под своей надёжной защитой в том самом, почти райском месте, о котором ты даже не смеешь мечтать. Это, коллега, по-моему, ещё одна очень весомая причина вложить свой собственный, бесценный труд и силы в его благополучие и всестороннее развитие на Холпеке.

— Хватит увиливать, старина, — голос Марика неожиданно сменил тон, став более решительным, жёстким, даже каким-то металлическим. Он перешёл к сути разговора, отбросив все лишние, пустые любезности. — Перейдём, наконец, к делу. Что, скажи милости, привело тебя сюда лично, в такую-то глушь и непогодь, зная, что ты рискуешь навлечь на свою древнюю голову праведный гнев Равновесия из-за нашего с тобой откровенного разговора?

Марик встал перед кобольдом во весь свой немалый рост, грозно нависая над сгорбленной фигуркой. — Ты ведь прекрасно, как мне кажется, понимаешь, что такие несанкционированные встречи между нами не особо-то и одобряются высшими силами. И тебе, старый проказник, может грозить весьма суровое, немалое наказание за подобную дерзкую, самовольную выходку.

— Нет, мой дорогой, неопытный друг, вот тут ты, как это часто с тобой бывает, кардинально не прав, — кобольд отвечал спокойно, даже с какой-то ленцой, но в его тихом голосе чувствовалась огромная, непоколебимая уверенность. — Спроси лучше себя, кто ты, по своей сути, в этой великой, бесконечной шахматной партии Равновесия? Правильно, дорогой мой Марик. Ты — нейтрал, как ты сам гордо себя называешь. Мастер баланса, стоящий в самом центре извечного, непримиримого противостояния света и тьмы, и не принимающий ничью сторону. А это, друг мой, значит, что я, следуя тонким, почти неуловимым правилам игры, практически не нарушаю установленные Вселенной законы. Я ведь не вмешиваюсь напрямую в чужую судьбу, не подталкиваю тебя. Я лишь делюсь с тобой информацией.

Он помолчал и добавил, со злорадной, старческой улыбкой на морщинистом, испещрённом временем лице:

— Если же ты, сохраняя благоразумие и верность нашему договору, не станешь раскрывать ему всю информацию в её первозданном, необработанном виде, а будешь делать это осторожно, дозированно… моя позиция, поверь, останется совершенно непоколебимой. И я, следовательно, ничего не потеряю. Слушай меня внимательно, Марик, и постарайся запомнить всё, что я скажу, ибо время наше ограничено.

Кобольд, словно изощрённый, хитрый стратег, давно привыкший к извилистым и коварным играм судьбы, продолжил:

— Короче, о самом главном. Этим самовлюблённым болванам, Дрогу и Крогу, было категорически запрещено мною же рассказывать Сергею обо всех тонкостях и скрытых возможностях использования их даров. Но тебе, Марик, как человеку, вхожему в курс дела, я расскажу всё, без утайки. А ты, в свою очередь, ненавязчиво, как бы невзначай, вскользь, прольёшь свет на эти тонкости самому Кравцову в процессе обучения. Ты должен будешь сделать так, чтобы он сам до всего дошёл, но с твоей помощью.

— И что же они ему такого подарили, помимо обычной котомки? — с неподдельным любопытством спросил Марик, выпуская колечко дыма.

— Они наделили его, можно сказать, с головы до ног, экипировкой, которая по своим уникальным, техническим характеристикам намного, на порядки превосходит все существующие на сегодняшний день аналоги на Холпеке. При этом сами братья, лицемерно, убедили его в обратном. Мол, это обычный, стандартный хлам, каких тысячи, не обращай внимания. Возьмём, к примеру, его костюм вылазчика. Так вот, этот, с позволения сказать, «костюмчик» способен выдержать лютую, смертельную температуру до минус ста градусов по на протяжении целых двадцати четырёх часов, короче земных суток. А если ещё учесть, что наш парень, Кравцов, умеет более-менее сносно управлять внутренним энергообогревом, он сможет, я уверен, беспрепятственно находиться на враждебной поверхности целых трое суток кряду, без особого вреда для здоровья.

Кобольд задал риторический вопрос, словно опытный преподаватель, постепенно раскрывающий перед нерадивым учеником сложные, сокровенные загадки мироздания:

— Так что же это нам, позволь тебя спросить, говорит?

— О чём говорит? О том, что он может, не побоюсь дурного слова, работать Дедом Морозом на ледяном Холпеке? — Марик не удержался от саркастичного замечания, пытаясь, как обычно, скрыть своё растущее волнение и удивление под маской шутливого, безобидного юмора.

— Тьфу ты, идиот, — кобольд аж сплюнул с досады. — Давай серьёзнее, умоляю. У меня, если ты не забыл, не так много времени. Короче, ещё раз, по пунктам, для тупых. Твоя первостепенная, важнейшая задача сейчас: обучить «мальца» профессионально работать с синей энергией «хол». Поверь, он быстро поймёт, как всё сделать правильно, это будет для него не сложнее, чем освоить элементарную ци. Параллельно, он, само собой, будет добывать на поверхности метеоритное железо. А его мощная глушилка, между прочим, на многое способна, не забывай. Научи его потом, как следует, сканировать рудные жилы в шахтах и грамотно извлекать полезные ископаемые извне. Котомка, та вообще, как ты уже, надеюсь, успел заметить, выше всяких похвал. Но есть одно «но», — уравнитель поднял вверх корявый палец. — Если этот недотёпа, Кравцов, так и не научится самостоятельно добывать себе сырую энергию из окружающей среды, его волшебный пространственный карман будет абсолютно бесполезным. Мёртвым грузом.

— Да, он, кстати, уже вчера поделился со мной её сокровенными, почти безграничными возможностями, пока мы шли, — задумчиво проговорил Марик, с явной заинтересованностью и завистью. — Что-нибудь ещё, старый, или это всё?

— Конечно, не всё, — с вдохновенным, почти фанатичным нажимом в голосе ответил кобольд. — А ты что думал, я отстану от тебя так просто, с полпути? Слушай дальше и запоминай, у меня ещё много важных поручений.

Уравнитель явно пытался донести до своего собеседника всю невероятную сложность предстоящих задач, но в то же время в его скрипучем, усталом голосе слышалась непоколебимая, почти фанатичная надежда на лучшее будущее.

— Во-первых, научи его, ради всех богов, использовать проекцию души, хотя бы на начальном уровне! Он даже не имеет ни малейшего понятия, что это такое и для чего оно нужно. И если честно я тоже не осведомлён о силе его проекции, желаю лицезреть лично, либо услышат отчёт от тебя. Только не убей мальца по неосторожности. Во-вторых, в самое ближайшее время, когда представится подходящий случай и место, мы с тобой должны будем раскрыть его дремлющие, глубинные способности, снять старые, давно утерянные печати и, при необходимости, наложить несколько новых. Это критически важно, Марик, для его дальнейшего духовного и энергетического пути.

Кобольд был предельно, непривычно серьёзен. Он говорил так, будто зачитывал приговор.

— А ещё, пусть этот дуралей и балбес, наконец, освоит, как следует, работу с фиолетовой энергией ментала. Он до сих пор, по своей глупости и недомыслию, так и не осознал всех её колоссальных, поистине магических возможностей. Ты только представь: с её помощью его взгляд сможет стать острым, как у парящего в небе орла, он сможет видеть на многие километры вокруг себя. Но он, наивный, до сих пор не догадался, что нужно лишь немного усилить своё зрение, сфокусировать взгляд, и он сможет сканировать разумных на огромном расстоянии, проникать в сокровенные тайны их разума, совершенно незаметно, минуя прямой, тактильный контакт. И да, вот ещё что. Научи его, Марик, более тонким, изысканным ментальным техникам защиты и подчинения чужой воли. Пусть он, наконец, отойдёт от своего нынешнего, примитивного, грубого и чрезвычайно неэффективного метода подчинения себе подобных с помощью своих жалких паразитов, и перейдёт к более мощным и надёжным практикам.

Уравнитель сделал паузу, переводя дух.

— Но, предупреждаю сразу, он, увы, не сможет раскрыть их в полной мере на этом захолустном, всеми забытом Холпеке. Здесь, к сожалению, нет и никогда не было мастеров, способных наложить на человека печать выработки ментала высшего уровня. Ту самую, которой, между прочим, обладаешь ты. Но, чёрт возьми, хотя бы теорию, азы, основы он должен знать и понимать. Иначе ему не выжить в большом мире.

— И это, наконец, всё? — с лёгким, едва уловимым недоумением в голосе спросил Марик, у которого уже рябило в глазах от обилия информации. Его брови лениво, вопросительно приподнялись в ожидании очередного дополнения к огромному, практически невыполнимому списку задач.

— Нет, не всё, — кобольд лукаво усмехнулся, сверкнув красными глазами. — Вот, держи.

С громкими словами маленькое, хитроумное существо проворно извлекло из-за пазухи своего старого, засаленного, но чудесным образом всё ещё служащего ему верой и правдой плаща небольшой, тщательно и аккуратно завёрнутый в грубую, промасленную ткань свёрток. Он торжественно передал его Марику, и в его движениях чувствовалась какая-то неожиданная, почти церемониальная серьёзность.

— Решил немного, так сказать, упростить вам с Кравцовым задачку и ощутимо ускорить процесс добычи полезных ископаемых. Уж больно медленно вы топаете. А он, наш Кравцов, ох как нужен мне и в других местах, где его уникальные, дремлющие способности могут оказаться поистине неоценимыми.

Уравнитель довольно кивнул, заметив искреннюю, неподдельную реакцию бармена.

— В неприметном свёртке, мой друг, находятся два очень редких и очень полезных артефакта. Во-первых, портативный, ручной активатор портала. А во-вторых, координационный маяк к нему. Отрыл, представляешь, в самых глубоких, тайных подземельях древних кобольдов. Как только вы с Кравцовым найдёте в шахтах подходящее, богатое место для начала добычи, ты, Марик, незамедлительно активируешь эти предметы, и они откроют вам, так сказать, новые, невероятные горизонты возможностей. Это сократит время и усилия, необходимые для достижения целей Краса, в разы.

Кобольд понизил голос до заговорщицкого шёпота.

— Мой верный помощник, Угл, кстати, уже в курсе всей вашей ситуации. Так что, как только ты зафиксируешь на маяке точные координаты намеченного места, ты должен будешь передать эту штуку ему. А хитрый, старый кобольд, в свою очередь, внесёт все необходимые корректировки и изменения в систему большого, стационарного портала «Мёрзлого Фронтира». И тогда, Марик, запомни: только Крас, и никто другой, сможет переместиться через портал в то самое, новое, секретное место. В то время как все остальные разумные, как и прежде, будут отправляться на обычную, общую, всем известную площадку Фронтира. Остальное, я думаю, ты и сам додумаешь.

Кобольд усмехнулся.

— Да ладно, хватит слов. Зачем я, собственно, всё это тебе перечисляю? Словно объясняю всё как неопытному, зелёному новичку? Ты, Марик, и без меня, надеюсь, отлично, профессионально разбираешься во всех тонкостях и коварных подводных камнях сложнейшей, рискованной операции.

— Вот это да, уравнитель, — протянул Марик, не в силах скрыть своего изумления. — А ты вообще, часом, в курсе, что за такую волшебную, бесценную вещь наш ненаглядный комендант может целый уровень кому-нибудь продать с молотка? Она же, по сути, бесценна! И ты, не моргнув глазом, хочешь так бездарно, по-варварски, потратить её на недалёкого, никчёмного мальца, который и цены-то ей не знает? Ну вы, блин, даёте!

— Поверь мне, Марик, оно того, безусловно, стоит. И Крас, клянусь тебе, того же стоит, — спокойно, но твёрдо ответил уравнитель. — Вот увидишь, очень скоро ты сам всё прекрасно поймёшь, осознаешь масштаб моей правоты и, я уверен, ещё спасибо мне скажешь за то, что я не поленился и пришёл. Всё, Марик, мне пора. А ты иди, буди своего Кравцова. У вас с ним, если ты не забыл, сегодня впереди ещё очень длинный и трудный путь, полный опасностей и неожиданностей. До скорой встречи, сопляк.

Широко улыбнувшись, и даже не дождавшись ответного, вежливого прощания, Гироха ловко, с удивительной для его возраста проворством шмыгнул обратно в тот самый чёрный, непроглядный угол, из которого и появился. И просто… пропал. Растворился в темноте, словно его там никогда и не было.

Марик ещё какое-то время постоял, глядя в никуда, глубоко задумавшись о чём-то своём, тяжёлом. Затем, бережно спрятав полученный свёрток в бездонные недра своей котомки, он медленно, усталой, развалистой походкой побрёл вглубь ледяной пещеры, к своим ничего не подозревающим, отдыхающим товарищам, всё ещё пребывая в глубоких, невесёлых раздумьях.