— Постой, — Крас резко выпрямился, забыв про обожжённую спину, и зашипел от боли. — Я что, смогу добиться только ранга абсолют? И то, с самой слабой из всех энергий? Вот старый хрыч! Специально отправил меня на Фарад, чтобы я только Ци освоил, а про остальное даже не узнал. Жлоб. Настоящий, патологический жлоб.

— Подожди, не делай поспешных выводов, — Марик поднял ладонь в успокаивающем жесте. — Не горячись. Насколько мне известно, у тебя же ещё есть навык «стойкость». И не приобретённая, а базовая. А это даёт тебе поле для манёвра. Огромное, почти бесконечное поле. Проще говоря, на тебя вышеизложенное правило не распространяется. Ты не универсал и не специалист. Ты — мутант. И можешь развиваться практически бесконечно, не зная потолка. Но, — бармен поднял палец, — не загордись раньше времени. На это требуются века. А иногда и тысячелетия. Так что дыши ровно и не торопи события.

— Откуда ты всё это знаешь? — поинтересовался Сергей, прищурившись. — Старый мне и десятую часть не рассказывал. Мы с ним больше ругались, чем разговаривали.

— Хан, я очень долго живу, — Марик вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, сквозь снег и время. — Мне больше трёх тысяч лет, если считать по местному летоисчислению. Тысяч. С половиной. Я побывал в множестве миров, видел такое, что тебе и не снилось, и общался с очень мудрыми личностями. Некоторые из них давно уже превратились в пыль, а их слова до сих пор у меня в голове. И ты, чем старше и сильнее будешь становиться, тем больше будешь знать. Таков закон. Кстати, ты интересовался недавно: не мазохист ли я и почему не свалю с этой паршивой планеты, раз имею такую возможность? — Марик посмотрел Красу прямо в глаза. — Так вот, это одна из причин, по которой я остаюсь. Тот, кто родился на Холпеке, может жить вечно… если не покидать его пределы. В другом мире мой срок жизни сократится до тысячи лет. Не больше. Даже с лучшими лекарями. Но не это главное.

Марик замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями, и закончил глухо, сдавленно:

— Я хочу вернуть свою семью. И навести порядок в этом гадком, прогнившем месте. А для революции нужно быть здесь. И быть сильным. Очень сильным. Сильнее, чем все абсолюты вместе взятые. Так что теперь ты знаешь мою тайну. Не болтай лишнего, ладно?

При этом Марик медленно поднял голову, устремляя свой взгляд в бескрайнюю тьму ночного неба. В то самое небо, что было густо усыпано мерцающими звёздами. Этими далёкими, холодными огнями иных миров, иных галактик, иных судеб. В его жесте (плавном, почти молитвенном) было что-то отчаянно трагическое и в то же время величественно красивое. Бармен напоминал древнего пророка, стоящего на краю обрыва и обращающегося к безмолвной пустоте с последним, неуслышанным вопросом. Словно он искал связь с теми, кого уже нет рядом, надеясь на их невидимую, призрачную поддержку из мира, куда живым вход воспрещён.

Его глаза пытались проникнуть сквозь бесконечность космоса, сквозь миллиарды километров ледяного вакуума, в поисках душ своих мёртвых родственников. Тех, чьи жизни были так жестоко, так несправедливо оборваны. И теперь, по его глубокой, непоколебимой вере, их свет разлетелся по всей вселенной, растворился в ней, стал частью её многоликого, противоречивого величия. Каждая звезда на небе для него была не просто раскалённым шаром газа, а маленькой, мерцающей свечой на могиле тех, кого он любил. И кого больше никогда не обнимет… И он всей душей желал исправить это.

В этот момент, когда Марик делился самыми сокровенными, самыми болезненными переживаниями (возможно, впервые за многие столетия), Крас вдруг увидел его по-новому. Не как циничного, насмешливого наставника, который любит давать пинки и наблюдать за страданиями подопечного. А как живого, раненого человека. Человека с ранимой душой, испытавшего на себе всю тяжесть потерь, всю несправедливость жестокого мира. И умеющего, несмотря ни на что, продолжать свой путь, шаг за шагом, год за годом, не теряя веру в свет. Веру в то, что однажды он сможет всё исправить.

Это не прошло для Краса незамеченным. Что-то дрогнуло у него внутри, в районе солнечного сплетения. Какая-то старая, застарелая обида на всех людей вдруг растаяла, как снег под весенним солнцем, оставив после себя только лёгкую, едва заметную влагу. «И у старых хрычей бывают слабости», — подумал Сергей, но без привычной злобы. Скорее, с сочувствием.

— Прости, — сказал Крас тихо, опуская взгляд. Слова давались с трудом, будто их приходилось вытаскивать из себя пинцетом, по одному. — Что затронул больную тему. Я не хотел. Давай лучше отвлечёмся. И ты мне всё-таки расскажешь про богов. Эта тема меня завораживает, если честно. В моём родном мире они олицетворяют силу, порядок, справедливость. У всех народов, населяющих Землю, а это тысячи культур, сотни языков, десятки религий, существует множество легенд про могущественных, всесильных богов, которые следят за людьми, наказывают злых и вознаграждают добрых. Я вырос на религиозных сказках. Они впитались в кровь. Расскажи, как обстоят дела на самом деле? Без прикрас, без политеса? — попросил Крас с неподдельным, почти детским азартом в глазах.

— Боюсь тебя разочаровать, — Марик усмехнулся, но усмешка вышла горькой, как полынь. — Но это вовсе не так. Не надейся. Скорее всего, я говорю «скорее всего», потому что не общался с каждым богом лично, но сталкивался со многими, эти легенды сочиняли под аккомпанемент жуткой критики самих богов. Те, кому хотелось выслужиться, получить плюшку, избежать наказания. В большинстве своём это мерзкие, нарциссические, самовлюблённые личности, любящие только себя. На других им плевать. Глубоко плевать. Разумные для них всего лишь батарейки, источник энергии, скот, который должен пастись на пастбище и давать молоко. Короче, когда разумный добивается потолка в виде ранга «абсолют» и понимает, что дальше расти некуда, он начинает искать обходные пути. И находит. Ему нужна энергия веры. Чистая, неподдельная, фанатичная вера других существ. Так что он создаёт свой культ или религию, или секту… короче называй как хочешь и начинает собирать адептов и верующих. Кормит их обещаниями, пугает карами, показывает чудеса. Таким образом он усиливает себя, отбирая энергию у других через их же веру в него. Красивая, циничная, безупречная схема.

— Твою мать, — Крас потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него разочарование. — Ты разбил мои грёзы и восхищение богами, как сильный шторм разбивает хрупкую лодку о прибрежные скалы. Вдребезги. В щепки. В пыль. Хотя… знаешь… я всегда подозревал что-то в этом роде. Всегда знал, что нормальный разумный, тем более если он ещё и всемогущий, не может так наплевательски, так равнодушно относиться к тем вещам, которые творились на Земле. Войны, голод, болезни, детские смерти… Где же были боги, когда всё это происходило? Курили в сторонке? Смотрели сквозь пальцы? Собирали энергию веры с ужасающихся людей? Ну, ладно, — он махнул рукой, отгоняя грустные мысли. — А что дальше? Бог — это вершина развития? Крох же вон какой могущественной тварью стал, даже звёзды поглощал, как попкорн на кинопросмотре. Неужели выше уже ничего нет?

Сергей продолжал задавать вопрос за вопросом, не давая бармену и секунды на передышку. И ответ на каждый из них был ключом к новой двери. А за каждой дверью таились тысячелетние загадки человечества, спрятанные в тени, покрытые пылью веков и крови.

Эта тема казалась ему особенно притягательной, особенно важной. Ведь на Земле люди веками ломали копья в жарких спорах, пытаясь разгадать главную загадку: существуют ли боги на самом деле или же это всего лишь плод больной фантазии писателей-фантастов и вымысел религиозных фанатиков? Тех, кто создал высшие силы, чтобы придать своей жалкой, никчёмной жизни больший смысл или хотя бы как-то объяснить непостижимое: красоту заката, силу любви, неизбежность смерти.

Каждый новый вопрос, заданный Красом, отражал его неуёмную, почти болезненную жажду познания мира во всём его многообразии и сложности. Его интерес не был простым любопытством, тем, что утоляется за пару минут чтения Википедии. Это был настоящий, глубокий, почти археологический поиск истин, лежащих в основе существования всего живого и неживого, видимого и неведомого, земного и космического.

— Конечно нет! — Марик даже рассмеялся — невесело, с хрипотцой. — Боги, это далеко не предел. Даже не середина. Боги ограничены одной или несколькими звёздными системами. Они вполне неплохо существуют, питаясь верой разумных, как вампиры кровью. И в другие галактики не лезут, потому что там свои боги, свои пастбища, свои стада. Над богами стоят архи. Архи разделяются на ангелов, демонов и нейтралов. Да, нейтралы тоже бывают очень, очень могущественными. Просто они не любят светиться. Яркий пример — вольные охотники. Эти разумные, чаще всего одиночки, но иногда сбиваются в небольшие стаи, редко встают на сторону хаоса или порядка. Им плевать на их разборки, им нужно только дело и оплата. Так вот, Архи управляют уже целыми галактиками, сворачивают их в спирали, разворачивают обратно. Боги ходят у них в услужении, выполняют мелкие поручения, подтирают хвосты. Ну, и апогей развития разумного, то, к чему стремятся все, но достигают единицы, — это хранители. У них несколько ступеней по степени влияния. Первая — вселенная. Один хранитель — одна вселенная под колпаком. Вторая — сектор вселенных. Третья — сфера секторов.

Марик замолчал, давая Красу время переварить информацию, и продолжил:

— Эти личности уже не разумны в привычном понимании мирского слова. Скорее, они чистый, голый вселенский разум, лишённый эмоций, страстей, желаний. Они думают не мозгами, а гравитацией. Чувствуют не сердцем, а тёмной материей. А на самом верху, там, где даже архи боятся появиться без приглашения, находится само Равновесие. Оно — это всё, что существует. Всё сущее, всё, что когда-то было, есть и будет. Прошлое, настоящее, будущее, для него одно мгновение. Вездесущий, всевидящий, всезнающий разум всей мультивселенной. И ему, в общем-то, плевать на одного парня по имени Крас, который пытается выжить на замёрзшей планете с двумя кинжалами в руках и пустым желудком. Равновесие смотрит шире. Гораздо шире. А может и нет… Кто его знает.

Марик замолчал, достал новую порцию табака из бесконечного кармана и принялся набивать трубку. Крас сидел рядом, глядя на звёзды, и в его голове медленно, с хрустом, как ледокол во льдах, поворачивались шестерёнки мировоззрения. Тот мир, в который он попал, оказался намного больше, страшнее и интереснее, чем он мог себе представить.

— Вау, вот это исчерпывающе! — Крас присвистнул, откидываясь на спину и глядя в звёздное небо. — И знаешь, я себя каким-то муравьём почувствовал перед гигантами. Маленьким, ничтожным, легко раздавливаемым муравьём, ползущим по своей муравьиной дорожке и даже не подозревающим, что над ним нависла туфля судьбы. Интересно, почему мою планету покинули боги? Я имею в виду, раньше же верили, молились, приносили жертвы… А потом пришла наука, и боги исчезли. Или не исчезли? — задался он вопросом, поворачивая голову к Марику.

— А ты в этом уверен? — бармен хмыкнул и выпустил колечко дыма, медленно поплывшее вверх, тая в морозном воздухе. — Насколько мне известно, ты родом из примитивного мира. Технологии у вас там, конечно, развиты неплохо для вашего уровня, но вот в плане энергий вы младенцы, которые только-только открыли глаза и увидели свет лампы, не понимая, что это электричество. Значит, у вас наверняка есть религия. Какая-нибудь, пусть даже самая дурацкая. И кто-то сосёт энергию веры через неё, поверь мне. Просто делает это очень аккуратно, не привлекая внимания, как вампир, который прикидывается обычным донором. Возможно, твой мир стоит на перекрестии миров. В таком случае за него борются власть имущие на турнире Равновесия. Прямо сейчас, в эту самую секунду, может быть, где-то в другом измерении решается судьба твоей планеты. И в этом случае боги не имеют права вмешиваться в мирские дела. Иначе они разнесут мир в клочья — случайно или нарочно, неважно. Слишком большая мощь для такой хрупкой, маленькой Земли, — объяснил Марик, жестикулируя дымящейся трубкой.

— Точно, — осенило Краса, и лицо его вытянулось. — Как раз на таком турнире я сейчас и выступаю. Вернее, выступал. И, походу, всё просрал. Проиграл, слился, облажался по полной программе. И теперь мой мир падёт. Миллиарды загубленных душ по моей вине. Миллиарды людей, которые даже не знают, кто их защищал, кто проиграл их будущее в какой-то космической партии в покер.

Сергей замолчал, чувствуя, как тяжесть мысли давит на плечи, сгибает позвоночник, превращает его в немощного старика. Он задумался о чём-то своём, далёком, болезненном, а потом спросил:

— А что за перекрестие миров? Это какое-то место в космосе? Особенная точка на карте вселенной?

— Это когда: мир, планета, система, даже небольшое скопление, находится в центре логистических путей, — терпеливо объяснил Марик. — Представь себе огромный вокзал, где сходятся десятки веток железной дороги. Имея контроль над таким миром, ты открываешь себе влияние на соседние сектора, на целые галактики, на потоки товаров, армий и информации. На самом деле такие миры очень лакомый кусок для Хаоса и Порядка. Сочный, жирный, аппетитный. И как правило, именно за них и сражаются на турнире Равновесия. А раз твоя планета Земля участвует в турнире, значит, она действительно стоит на перекрестии. И ты, сам того не зная, был её единственным щитом.

— Вот теперь стало более-менее ясно, — Крас горько усмехнулся. — Короче, я пешка в чужой игре. Маленькая, деревянная, одноразовая пешка. И как правило, пешки долго не живут. Их съедают первыми, ими жертвуют ради выгоды, их даже не записывают в протокол матча. Может, ну его нафиг? Может, расслабиться и кайфовать на Холпеке? Да, сложно, холодно, голодно, опасно. Но не невозможно. А там мне просто башку отрежет очередной маньяк по типу Хима, и поминай как звали. Никто не вспомнит, никто не заплачет, никто не поставит свечку на могиле.

— Ты забываешь одну важную вещь, — Марик наклонился ближе, заглядывая Красу в глаза с неожиданной серьёзностью. — Пешки часто становятся ферзями. Самые упрямые, самые везучие, самые живучие. Те, кто не сдаётся, даже когда всё против них. Те, кто продолжает ползти вперёд на перебитых лапах и рвать зубами глотки врагам. Так что всё не так плохо, как ты себе рисуешь. У тебя уникальные навыки, и уравнитель даёт тебе подходящие возможности для их развития. Да, не самые тепличные и простые условия, тут тебе не курорт с массажем и коктейлями. Но поверь старику: так нужно. Не опускай руки, парень. От тебя зависит множество душ. Очень много душ. Не подведи их.

Марик помолчал, давая словам осесть в сознании Краса, и добавил уже деловым тоном:

— Ладно, смотрю, тебе уже полегчало. Глаза блестят, дыхание ровное, в ругань перестало прорываться отчаяние. Давай ещё кое-что сделаем. Покажи мне свою проекцию души, — попросил бармен и пристально, в упор уставился на Краса. Взгляд его стал тяжёлым, почти гипнотическим.

— Да пожалуйста, — Крас пожал плечами с лёгкостью человека, которому нечего терять. — Вот только знать бы ещё, как это делается. Секундочку, сейчас открою инструкцию и прочитаю… нет, блин, не открывается. Может, тыкнуть пальцем в висок и покрутить? Или чихнуть три раза?

— Дурень, — Марик покачал головой с притворным сожалением. — Тебя точно не учили простейшим механизмам защиты. Даже самым базовым. Ты бы хоть спросил для начала: «Марик, а зачем тебе это нужно? Что ты собираешься делать с моей душой?». Запомни раз и навсегда: никому и никогда не показывай проекцию своей души. Ни другу, ни врагу, ни случайному прохожему на улице. Сделав это по чьей-то просьбе, даже самой вежливой и обоснованной, ты автоматически даёшь человеку контроль над своей душой. Полный, безраздельный, на любые действия. И просящий может моментально захватить её и отправить в кристалл, в тюрьму похуже любой камеры пыток. Именно таким способом, грязным, трусливым, подлым, работало подчинение разумных на Холпеке веками. Именно так заточили моих близких. И бесчисленное количество других разумных, которые не смогли за себя постоять, вовремя не сказали «нет».

Бармен сделал паузу, давая Красу прочувствовать всю глубину его идиотизма, и продолжил:

— Ладно, раз уж ты согласился, то показывай. И в следующий раз хоть думай головой, а не тем местом, которое обгорело на морозе.

— Да без проблем! — тут же выпалил Крас с непоколебимой уверенностью дурака, которому повезло больше, чем он заслуживает. — Как это сделать? Пошагово, пожалуйста, а то я в этих ваших проекциях души — полный ноль.

— Твою мать, Хан, — Марик схватился за голову. — Ты вообще на ошибках не учишься, да? Я же только что сказал: не давай вслух или даже мысленно такого согласия! Никогда! Ты можешь раскрыть проекцию по собственному желанию, и то очень осторожно, в безопасном месте и в безопасном окружении, но никогда… по чужой просьбе. Слышишь? Ни-ко-гда. Дуралей. Ладно, слушай сюда и запоминай.

Бармен понизил голос почти до шёпота, как заклинание:

— Зайди во внутренний мир. Глубоко, как обычно. Затем подай мысленный посыл на раскрытие проекции души своему энергоядру. Представь, что ты открываешь дверь, которую никогда не открывал. Ключ — твоя воля. Замок — твой страх. Сделай это, — скомандовал Марик, по-прежнему внимательно, не мигая глядя на своего подопечного.

Когда Крас, следуя его инструкции, погрузился в свой внутренний мир, ни один из них не мог предвидеть того, что произойдёт дальше. Следующие мгновения ознаменуются событиями, которые перевернут их понимание возможностей и мощи, скрытой в глубинах естества Сергея. Даже Марик, видевший многое на своём трёхтысячелетнем веку, не был готов к такому.

Внезапно пространство внутри защитного барьера озарилось ослепительным светом. Он был пронзительным, всепоглощающим, нестерпимым. Как если бы сама сущность света, его первородная, девственная природа, решила вырваться наружу после долгого, утомительного заточения. Словно кто-то открыл дверь в другое измерение, где не было тьмы, не было холода, не было смерти. Этот свет был настолько интенсивным, что любая звезда на ночном небе показалась бы по сравнению с ним всего лишь тусклым, жалким отблеском, слабым, умирающим пламенем церковной свечи в бескрайней, безжалостной тьме вселенной. Марик зажмурился и отвернулся, прикрывая лицо ладонями. А Крас… Крас сидел с закрытыми глазами и улыбался. Счастливой, безмятежной, почти детской улыбкой человека, который наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь.

Марик, привыкший к тотальному контролю, и уверенный в своих силах до мозга костей, был ошеломлён произошедшим. Впервые за многие столетия он потерял дар речи. Сила, которую вызвал Крас, этот необученный, неопытный, почти идиотский юнец, превзошла все его представления о возможном. Бармен рухнул на колени от неожиданности и мощи ощущений, ударившись костями о мёрзлый камень. Его крик, громкий и пронзительный, разорвал тишину ледяной пустыни, разнёсся эхом по окрестным скалам и затих где-то далеко-далеко, испугав даже самых смелых белых медведей.

Это не было просто выражением удивления или страха. Нет. Это был отголосок глубокого, почти мистического осознания того, что они коснулись чего-то невероятно великого и неизведанного. Столкнулись лицом к лицу с силой, которая могла уничтожить их обоих одним лишь своим присутствием. Даже не напрягаясь. Случайно. Чихнув.

— Прекращай! — заорал бармен, корчась от боли, скручиваясь в узлы, как червь на сковородке. — Быстро отмени приказ! А-а-а, твою мать, Хан, я сейчас сгорю! Превращусь в пепел! Буду вонять жареным мясом и проклинать тебя до конца времён!

Крас, услышав крик и увидев страдания наставника, быстро отдал мысленный посыл на отмену. Он вышел из внутреннего мира, хлопнув дверью, как нашкодивший школьник. На его лице читалась испуганная, детская, неподдельная тревога, щедро сдобренная жгучим любопытством. «Что это было? — думал он, рассматривая скорчившуюся фигуру Марика. — Почему старый хрыч валяется в позе эмбриона и матерится на чём свет стоит?».

Марик обхватил себя руками, сжался в комок и замер. Затем, спустя несколько долгих, мучительных секунд, он разогнулся, сел на снег, поджал колени к подбородку и… очень громко выругался. Так громко, что Крас невольно вздрогнул. По всей видимости, произошло что-то очень неприятное, раз даже невозмутимый, видавший виды циник начал выражаться в несвойственной ему манере. Без купюр, без цензуры, с использованием таких словечек, какие Крас слышал только от спивающихся шахтёров.

— Сука, — прошипел Марик сквозь зубы, растирая лицо ладонями. — Старый хрыч. Грёбаный уравнитель со своими дурацкими шуточками. Я ещё подумал, за каким хером он попросил меня научить тебя раскрывать проекцию души? Зачем это нужно такому неоперившемуся птенцу? А это просто был прикол с его стороны. Очередной его извращённый, садистский прикол над теми, кто слабее и младше.

Бармен глубоко затянулся, трубка каким-то чудом не потухла во время всех этих кульбитов, и продолжил, уже спокойнее, но с нотками затаённой злобы:

— Ладно, короче. Твоя душа жутко нестабильна. Аномально, патологически, клинически нестабильна. Такой нестабильной души я не видел за все свои три тысячи лет. И пока ты не обзаведёшься душевным помощником, специальным существом, которое будет балансировать твои внутренние противоречия, больше так не делай. Ни в коем случае. Иначе сам растворишься в Равновесии. Исчезнешь, как капля воды в океане. Без остатка. И ещё, мало ли, прихватишь с собой пару галактик. А там люди, планеты, звёзды… Жалко будет, если из-за твоего любопытства вся жизнь во вселенной превратится в пар.

— Не хрена себе! — Крас выпучил глаза, чувствуя, как по спине ползёт холодный, липкий пот. — Я что, ношу в себе атомную бомбу запредельной мощности? С детонатором от моего любопытства? Марик, ты меня напугал до усрачки. До колик. До икоты. И кто такой, мать его, этот душевный помощник? Собака? Кот? Попугай говорящий? Его можно купить на рынке или нужно выращивать самому в пробирке?

Марик ещё немного полежал на снегу, собираясь с мыслями и восстанавливая повреждённую гордость. Затем медленно, с кряхтением, поднялся на ноги, отряхнул шубу от снега и налипших ошмётков льда. Поднёс свою курительную трубку ко рту, глубоко затянулся и заговорил. Голос его звучал глухо, неохотно, с явным нежеланием развивать тему:

— Об этом я тебе, пожалуй, не расскажу. Слишком тонкие материи, понимаешь? Те, о которых лучше пока не заикаться, чтобы не накликать беду. Тебе ещё рано получать секретную информацию. Всему своё время. Не торопи события, которые от тебя не зависят, — он был явно зол. Зол на уравнителя, на себя, на обстоятельства, на неудачно подвернувшуюся звезду.

— Ну вот, — Крас развёл руками, изображая глубокую, кровную обиду. — Теперь и ты заговорил, как Вед. Опять какие-то загадки, намёки, недомолвки. А обещал, что можешь рассказать всё что угодно, и даже больше. А сам — «пора не пришла», «рано тебе», «вырастешь — узнаешь». Как в том анекдоте про попугая, который всё знал, но умер от голода, потому что никто не догадался спросить его, где лежит ключ от клетки.

— Малец, — Марик посмотрел на Краса усталым, почти безжизненным взглядом. — Поверь старику. Некоторые вещи лучше узнать позже и остаться целым, чем раньше и сгореть, как спичка. Ярко вспыхнуть на долю секунды, ослепить всех вокруг и не оставить после себя даже пепла. Даже следа в памяти тех, кто тебя знал. Исчезнуть, как будто тебя никогда и не было.

Бармен сделал последнюю, долгую, судорожную затяжку, выпустил дым через ноздри и закончил:

— Я вижу, ты пришёл в норму. Тело восстановилось, ожоги затянулись, душа успокоилась. Спускаемся в пещеру. Остаток ночи отдыхаем, набираемся сил перед последним рывком. А завтра (вернее, уже сегодня) — в путь. Нам нужно покрыть большое расстояние. Сегодня мы должны достичь конечной точки нашей экспедиции. Той самой, ради которой всё затевалось. И там… там ты либо станешь тем, кем должен стать, либо умрёшь. Третьего не дано.

Марик развернулся и, не оборачиваясь, зашагал вниз по склону к пещере. Крас, вздохнув, поднялся на подкашивающихся ногах и побрёл следом. В голове его шумело, сердце колотилось, а на душе скребли кошки, целый выводок голодных, злых, полосатых тварей. «Душевный помощник, — вертелось у него в голове. — И что это за зверь такой? И где его искать? И главное — зачем?». Ответов не было. Была только темнота пещеры, в которую он провалился, как в бездонную пропасть. И звёзды над головой, которые, казалось, смотрели на него с насмешкой и сочувствием одновременно.