Проведя ещё одну бессонную ночь, тягучую, как застывшая смола, в бесплодных, изнуряющих попытках вдохнуть хотя бы одну жалкую каплю морозной сущности хола в упрямый кристалл, Крас вернулся. Бледно-серебристый свет зарождающегося дня лизал каменистые осыпи, но героя не грел. Он возвращался ещё более озлобленным и глубоко расстроенным, чем накануне: под глазами сизые провалы бессонницы, в каждой мышце свинцовая усталость, в душе едкая горечь очередного поражения.

Спускаясь по извилистой тропе в пещеру, по скользким выступам, где каждый неверный шаг грозил сломанной шеей, Крас обнаружил картину почти сюрреалистичную. Лагерь не просто не замаскировали в ожидании угроз: Марик и Кожи устроили себе пиршество с раннего утра. Они беззаботно завтракали при тусклом, маслянистом свете горячей мини-печки, от которой тянуло дымком и жареным мясом, и смеялись так громко, что само эхо отзывалось в ледяных коридорах пещеры злым, каркающим хохотом. Их голоса разлетались под низкими сводами, множились, накладывались друг на друга, и весь этот каменный мешок вдруг наполнился издевательским многоголосием. Обсуждали они тему для Сергея не из приятных. В их словах сочно цвели и юмористическое преувеличение, и злая, ядовитая насмешка. Каждое брошенное имя звучало как пощёчина. Для уставшего и разочарованного героя этот момент превращался в личный ад, маленький, тесный, освещённый газовым пламенем.

— Слушай, здоровяк, — голос бармена сочился елеем и сарказмом, — я как-то обучал одного новобранца, сына шишки с семнадцатого уровня. Есть такое выражение — «острый ум». Так вот у этого парня ум можно было смело сравнить с обухом мятого топора. Да что там — топор умнее. Но и тот, представь себе, тугодум смог освоить искусство извлечения хола и закачки в кристалл всего за одну ночь! А наш золотой мальчик, наш горе-гений, вот уже вторые сутки бьётся в героических потугах. Абсолютно бесполезных. С таким же успехом можно молотком по воде стучать.

Бармен громко и весело издевался над Красом. Его смех, раскатистый, жирный, заразительно-мерзкий, звучал так, будто сами стены пещеры подхватили насмешку. Сталактиты дрожали в такт, точно беззвучно ржали над героем.

— Ты прав, босс. Строит из себя мегакрутого мужика, — Кожи смачно откусил кусок мяса, прожевал, не спеша. — А по факту морально забитый, никчёмный сопляк. Как выполним уговор с уравнителем, предлагаю его кинуть. Можно я лично займусь этим задохликом? Перережу ему глотку ржавым кинжалом. Медленно. Чтобы скучал и помнил.

В голосе Кожи сквозила не просто готовность к решительным действиям. Там клокотала жажда личного участия. Ему хотелось не просто убить, а насладиться процессом, почувствовать, как хрустнет хрящ под лезвием. Его слова отдавали могильным холодом и зловещей, почти сладострастной мрачностью.

— А может, прямо сейчас это сделаешь, здоровенная серая куча дерьма? — Крас шагнул в круг света. Глаза сузились, губы скривились в оскале. — Я чувствовал, что-то не так. Но предательство… это единственное, чего я не выношу. Ненавижу. Лютой, звериной ненавистью. Похоже, на этой убогой планетке нет ни одного достойного человека. Одни мудаки да алчные пидоры. Ну давай, мутант. Сейчас я тебе задницу порву на британский флаг. На полосочками расх…чу. Будешь срать вермишелью, и вспоминать, какой бл…ть дядя Крас злопамятный.

С громкими оскроблениями Крас плавно, без лишних движений, встал в боевую стойку. Он ускорил всё тело, каждое волокно, каждый сустав. Гнев захлестнул его с головой, как ледяная волна. Руки, наполненные ошеломляющим потоком энергии, засветились изнутри, ярко и неровно, словно в венах текла не кровь, а расплавленная проволока.

Гигант Кожи расплылся в широкой, очень довольной улыбке. Не торопясь, с ленцой сытого удава, он поднялся из-за стола. Завёл руки за плечи, нашаривая в котомке древки мечей. Оружие, видимо, соскучилось по крови: лёгкий звон металла пробежал по пещере, как нервная дрожь.

Но Крас, потрясённый предательством тех, кому доверялся всей душой, тех, с кем делил хлеб и холод ночлега, не дал мутанту ни секунды. Ни единого вдоха на подготовку.

Словно стрела, выпущенная из промёрзшего лука, он совершил стремительный прыжок. Вся мощь, вся выплеснутая ярость сконцентрировалась в кулаке. Он летел вперёд с одной мыслью: сокрушить, размозжить, разрушить планы гиганта ещё до того, как эта битва начнётся по-настоящему.

Это походило на прыжок тигра, хищника, вобравшего в себя ловкость и смертоносную мощь джунглей. Крас сильно оттолкнулся ногами от холодного камня. Пол под ним, казалось, прогнулся, как пружинистый батут, только это была ярость, а не резина. Он взлетел в воздух не меньше чем на четыре метра. Оказался даже выше внушительной фигуры Кожи, серой, массивной, с широченными плечами, похожими на каменные глыбы.

Крас отвёл локоть назад. Сжал пальцы в кулак, до хруста, до белизны в костяшках. Сконцентрировал в кулаке ещё больше энергии, жгучей, дрожащей, вырывающейся наружу сквозь поры. И тогда, ударом сверху, всей тяжестью тела и всей злостью бессонных суток, он обрушил оверхенд на макушку врага.

Обычная голова треснула бы от мощнейшего удара, как переспелый арбуз: брызги, корки, розовое месиво, пустые глазницы. Но случилось иное. То, что произошло дальше, для Краса стало холодным душем посреди ада.

Его рука прошла сквозь тело Кожи. Без сопротивления. Без хруста костей. Словно сквозь призрак, сквозь дым, сквозь сон, сквозь чью-то глупую шутку. Кулак со всей накопленной силой впечатался в каменный пол. Искры брызнули во все стороны. Пальцы, все до единого, сломались с противным, мокрым треском.

«Что за…» — единственное, что успело пронестись в голове у Краса, перед тем как боль накрыла его красной волной.

Образ Кожи сначала пошёл рябью, так плывёт мираж над раскалённой пустыней, так тает лицо во сне перед пробуждением. А потом беззвучно трансформировался в фиолетовый дым. Едкий, холодный, слегка светящийся. Этот дым медленно, с ласковой жестокостью палача, обволок тело Сергея. Заполнил лёгкие, забил ноздри, залепил глаза.

И отправил его в очередной обморок. Или в странствие по сновидениям, туда, откуда не возвращаются просто так, где реальность топорщится шипами, словно ёж, и каждый шаг может стать последним.

— Ну вот и всё, — донёсся сквозь вату в ушах голос бармена. — Спокойной ночи, золотой мальчик.

Пещера в глазах Краса погасла.

— Бос, может, он и правда туповат? — голос Кожи сочился ядовитой иронией и едва сдерживаемым, почти неприличным восторгом. Серый гигант довольно оскалился, обнажив ряд неровных, подточенных временем и плохой гигиеной зубов. — Второй раз попался на один и тот же трюк. Одни и те же грабли, один и тот же результат: звон в ушах и сломанные пальцы. Боюсь, такими темпами он целым до конца экспедиции не дойдёт. Сам себя искалечит раньше, чем мы успеем найти первый приличный труп грот для добычи.

Кожи говорил медленно, смакуя каждое слово, будто жевал жилистый кусок мяса. Его низкий, рокочущий голос разлетался по пещере мелкими, злыми осколками.

— Кто бы говорил, — не менее иронично ответил Марик. Бармен даже не повернул головы, продолжая ковыряться в своей мини-печке длинной ржавой иглой. — Вспомни, как я над тобой издевался во время обучения. Ты тогда плакал. Правда, по-тихому, в углу, но я видел. И не тебе про тупость рассуждать: ты так и не научился противостоять менталу. Даже простейшую защиту поставить не можешь. Любой фиолетовый новобранец с третьего уровня вынесет твой мозг через нос, даже не вспотев.

Судя по словам Марика, обучение гиганта сопровождалось не менее трудными испытаниями и болью. Кожи тогда получил сполна: синяки, ссадины, пара недель беспамятства и одно очень обидное прозвище, которое он до сих пор ненавидел всеми фибрами своей широкой, плохо гнущейся души.

— Бу-бу-бу, — отмахнулся Кожи, но без прежней уверенности. — Ты же прекрасно знаешь, что у меня нет никакой предрасположенности к работе с фиолетовой энергией. Вообще никакой. Ноль. Как у кирпича. Поэтому Хан и охмурил меня тогда у барной стойки, как последнего доверчивого лося с печальными глазами. И да, я прекрасно помню твои тренировки. Особенно запомнилась та, при которой на меня постоянно нападал рой чумных мух. Не одна, не две, а целое мерзкое, жужжащее, многоглазое облако. Каждый раз, как вспомню, возникает отчётливое ощущение, будто у меня в горле кто-то копошится и откладывает яйца. Маленькие такие, склизкие, шевелящиеся. Странный ты человек, Марик. У тебя с головой точно всё в порядке? — продолжил серый гигант, потирая массивную шею, где до сих пор иногда возникали фантомные укусы.

Его слова, полные горьких воспоминаний и нескрываемого отвращения к тем мрачным моментам, всё же несли в себе странный оттенок благодарности. За то, что, несмотря на всю жестокость тренировок, а местами натуральное садистское издевательство, они сделали его сильнее. И живучее. И научили не доверять барменам с добрыми глазами.

— Ядришка-шишка, — простонал Сергей, и этот стон вырвался из самой глубины его измученной глотки. — Вы что, опять меня отрубили? Бл…ть, моя голова! А-а-а, и рука. Даже пробку вытащить не могу, твари беспробудные.

Он мучительно пытался прийти в себя после неожиданного обморока, но реальность возвращалась мелкими, болезненными уколами. Голос Краса звучал осипло и устал. Так скрипит несмазанная дверь в заброшенном склепе. Каждое слово будто выжималось из него последними остатками сил, через сломанные зубы и пересохшее горло.

Достать маленькую бутылочку с настойкой он ещё сумел: рефлексы всё ещё работали, пусть и с грубыми помехами. Скрюченными пальцами правой руки, матерясь сквозь стиснутые зубы, он выудил сосуд из закромов котомки. Теперь он отчаянно, по-дурацки боролся с пробкой, надеясь получить исцеление от физических и душевных страданий. Но пальцы не слушались. Совсем. Будто принадлежали не ему, а какому-то парализованному инвалиду с тремором в финальной стадии.

Каждое движение давалось с невероятным трудом, словно он пытался поднять одной левой рукой весь несчастный мир, лежащий на его плечах тяжёлым, равнодушным грузом. В одиночку. Безнадёжно. Борясь с собственной слабостью, которая шептала ему на ухо: «Сдавайся, герой. Полежи. Кому ты нужен».

Поняв, медленно, сквозь вату и туман, что это был очередной тест от Марика, Сергей уныло констатировал: его состояние снова прискорбно тяжёлое. Настолько тяжёлое, что даже умирать было лень. Тело зажали в ржавые, плохо смазанные тиски боли. Каждый мускул, каждая связка, каждый сустав орали дурными голосами от невыносимой усталости, словно он был марафонцем, который преодолел путь через всю вселенную, а на финише ему ещё и ноги отпилили тупой пилой. Сломанную руку жгло острой, тягучей болью. Настолько мучительной, что казалось, огонь проник в каждую клетку, каждое волокно, каждую несчастную молекулу его бренного тела. В голове царил полный, абсолютный, вселенский хаос. Иногда этот хаос принимал форму вопросительного знака: «Зачем?».

С присущим ему звериным терпением, на грани отчаяния и тупого упрямства, которое иногда спасает жизнь, Крас мгновенно погрузился в глубины своего внутреннего мира. Он закрыл глаза, отключился от внешних раздражителей и отдал чёткий, безжалостный приказ на регенерацию повреждённой кисти. Кости должны срастись. Связки соединиться. Мясо затянуться. Плевать, сколько энергии сожрёт.

Проведя беглый, профессионально-быстрый осмотр своего энергокаркаса, герой обнаружил нечто, заставившее его искренне удивиться. Настолько искренне, что он даже на секунду забыл про боль. Запас энергии уменьшался, это конечно было ожидаемо, организм тратил ресурсы на восстановление. Но сами энергетические каналы стали более плотными и прямыми. Словно кто-то взял грязные, забитые мусором трубы и прочистил их мощным потоком кипятка. Это открытие свидетельствовало о том, что он начинает, ни много ни мало, с большей эффективностью управлять своей энергией. Не как школьник с кувалдой, а как… ну, может, как студент с хорошей отвёрткой. К тому же ёмкость его энергозапаса за последние пару дней выросла примерно на пять процентов. Цифра скромная, но за ней маячил намёк на будущее величие. Или на то, что его просто хорошо кормили. Хотя нет, не кормили. Забыли.

— Марик, — застонал Сергей, пересиливая приступ тошноты и головокружения. — Дай мне, пожалуйста, настойку… из хрена дикого кабана. Тьфу, не то. Из Американки. Нет, из какой-то Омеринги… башка болит, мочи нет, разваливается на куски, словно в ней подрывник тренировался.

Его голос звучал мрачно и устало, словно сами слова с трудом прорывались наружу из-под тяжёлой плиты невыносимой головной боли. Эта путаница в названиях, (хрен дикого кабана, серьёзно?), добавила совершенно случайной, непреднамеренной юмористической нотки в общую мрачную атмосферу. Даже Кожи хмыкнул, прикрывая рот широкой ладонью. Сам Крас мысленно выругался: «Сейчас бы ещё бормотухи и вены вскрыть».

— Не омеринги, а омелинги, гербарий ты наш перелётный, — без тени усмешки, скорее с усталым терпением воспитателя в детском саду для умственно отсталых детей, ответил Марик. — На, держи, захлебнись.

С этими словами бармен, не без доли снисходительности и мрачного, почти похоронного участия, достал из своей верной котомки маленький пузырёк из тёмного стекла. Склянка была тёплой на ощупь, может, от тела, может, от внутреннего жара самого зелья. Он аккуратно, как младенцу на первом кормлении, поднёс горлышко к губам Краса и напоил. Жидкость обожгла горло, желудок, кишки, и разлилась по венам холодным, отрезвляющим пожаром.

— Хан, а ты что, свою настойку уже всю спорол? — озадаченно спросил Марик, поворачиваясь к парню. В голосе сквозила искренняя, непритворная доля упрёка, перемешанная с уважением к человеческой способности к саморазрушению. — Вот ты алкаш! Я же тебе сказал, что это на неделю. На не-де-лю. Семь дней. Ты хоть ночь-то продержался?

— Да нет, — буркнул Крас, отводя взгляд куда-то в темноту, где мерцали невидимые глазу сосульки. — Просто рука жутко болит. Не смогу сам бутылку открыть. Пальцы не слушаются, видите? — он демонстративно поднял дрожащую, перевязанную грязной тряпицей конечность. — Для чего все эти представления, в дурку меня отправить хотите? Или в цирк уродов на гастроли?

Задав вопрос, Крас получив заряд бодрости от чудодейственной настойки, и с трудом опёрся на левую, здоровую руку. Он немного приподнялся на локте, как будто каждое движение требовало от него невероятных, запредельных усилий. Словно он только что воскрес после клинической смерти и теперь отвыкал от собственного скелета. Под рёбрами противно хрустнуло, по позвоночнику прошла судорога, но Сергей не обратил внимания. Уже привык.

— Ещё бы знать, что такое дурка и зачем туда отправляют, — парировал Марик совершенно спокойно. Голос звучал задорно, свежо, с нотками злого, предвкушающего веселья. Он словно наслаждался сим моментом абсолютного бессилия Краса, как палач наслаждается предпоследней затяжкой перед казнью. — А для чего это всё… я тебе, конечно, не скажу. Даже не надейся. Это та часть обучения, которую ты должен пройти самостоятельно, без какой-либо помощи. Без подсказок. Без жалости. Без запасного парашюта. Думай, юнец, думай, — продолжил бармен, чеканя каждое слово, будто забивая гвозди в крышку гроба. Каждое слово было ключом к разгадке. Или просто красивым фантиком от конфеты, под которой ничего нет.

— Жрать-то хоть дадите сегодня? — спросил Сергей, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос звучал мрачно, но в нём уже начинали прорезаться первые, робкие, но решительные нотки. Нотки человека, который не собирается подыхать с голоду в окружении двух придурков с садистскими наклонностями. — Ведь уже двое суток. И кусочка во рту не было. Ни крошки. Ни сухаря. Ни объедка с барского стола. Если честно, у меня вчера даже появилось желание на охоту сходить и завалить косолапого. Зверя, не человека. Хотя некоторых… — он бросил выразительный взгляд в сторону Кожи, — тоже хотелось.

— Но так как вы не дали мне никакого оружия, — продолжил Крас, — с голыми руками и минимальным остатком энергии это показалось мне плохой затеей. Медведь — он не нянька. Обнимет — не отпустит. А у меня даже сил на истеричный смех не осталось.

Крас замолчал и уставился в потолок пещеры, где плясали грязные, маслянистые тени от мини-печки. Желудок издал протяжный, жалобный звук. Так скулит брошенный щенок у закрытой двери. Сергей мысленно добавил в список обид ещё один пункт: голодомор с элементами клоунады.

— Конечно нет, Хан! Ты что, ещё не понял, что я всегда держу своё слово? — Марик даже бровью не повёл, голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, привыкшего раздавать обещания левой рукой, а забирать правой. — Пока не принесёшь полный кристалл, никакой еды. Ни кусочка. Ни крошки. Ни глотка горячего бульона. Ну, либо можем поспорить. Если одолеешь Кожи в борьбе на руках, я тебя накормлю досыта. До отвала. До икоты и пятой точки, лопающейся по швам. Но если ты проиграешь…

Марик на секунду задумался, почесал подбородок грязным ногтем, потом хитро прищурился и растянул рот в улыбке, от которой у нормального человека ноги сами несли бы в противоположную сторону.

— Короче, ты у меня — иго-го-го, иго-го-го — будешь моя хромая лошадь до конца дня. Будешь ржать, копытами бить и овёс из моей ладони есть. Ах да, забыл сказать, — добавил бармен небрежно, как о погоде за окном, — можешь использовать все свои навыки. Все до единого. Даже те, о которых стыдно вспоминать по утрам.

Последняя фраза Марика воодушевила Сергея. В его уставшем, изголодавшемся мозгу вспыхнула яркая, многообещающая лампочка. Он прекрасно помнил, как быстро одолел Кожи с помощью маленьких, противных паразитиков. Тогда серый гигант корчился, как червяк на крючке, беспомощный и жалкий. «Сейчас повторится веселье», — подумал Крас, и на душе стало почти тепло.

Правда, где-то на периферии сознания заскребла противная мысль: «А не слишком ли легко? Марик просто так ничего не даёт. Подстава?». Но голодный желудок уркнул громче голоса разума. Сергей свалил все сомнения на то, что бармен всё же хочет его накормить, но не может из-за данного ранее слова. Ну а спор — дело святое. Проспорил — отдавай долг. Таким образом Марик обходил собственное обещание, не роняя при этом достоинства. Или роняя, но очень аккуратно, в специально подставленное ведро.

Крас широко, почти по-детски радостно улыбнулся. Он выставил вперёд левую руку, крепко поставил локоть на холодный каменный стол — импровизированный ринг для предстоящего мордобоя, только без морд, одни руки. Правая конечность ещё не восстановилась полностью: пальцы всё ещё болели, кисть опухла и напоминала варёную сосиску. Но герой считал, что с помощью паразитиков, маленьких, юрких, голодных тварей, он справится даже левой. Одной левой, лёжа на боку и плюясь в потолок.

Гигант не заставил себя ждать. Кожи лениво, с видом сытого удава, который знает, что мышь никуда не денется, утвердил свой могучий локоть напротив. Его рука была похожа на ствол старого дерева: корявый, узловатый, покрытый шрамами и какой-то серой, омертвевшей корой. Он обхватил кулак Сергея своей мощной лапищей, широкой, горячей, с пальцами, похожими на сардельки, только с ногтями.

Сергей взглянул в лицо Кожи. И его лёгкая, уверенная улыбка вдруг дала трещину. В глазах гиганта не было ни капли страха. Ни тени паники. Там горело холодное, спокойное, всезнающее веселье. Так смотрит кот на мышку, которой позволили поиграть с её же хвостом. Героя пронзил неприятный, липкий озноб.

«Явно что-то не так», — пронеслось в голове Краса. Медлить было нельзя. Сергей не стал тянуть с развязкой, как герой дешёвого боевика, который сначала говорит, а потом стреляет. Он моментально, одной мыслью, отдал приказ паразитикам: «Взять цель! Грызть! Душить! Не жалеть!».

Внутренняя команда ушла в пустоту.

Ничего не произошло.

Кожи как сидел, спокойно и неподвижно, так и остался сидеть. Его рука, тяжёлая, неподвижная, как бетонная плита, продолжала сжимать кулак Сергея. Ни один мускул на лице гиганта не дрогнул. Он даже не моргнул.

Крас поспешно, с нарастающей паникой, зашёл во внутренний мир. Там, в призрачном, подсвеченном тусклым фиолетовым сиянием пространстве, он увидел страшное. Кулак серокожего гиганта покрывала плотная, мерцающая пелена из чужеродной энергии. Фиолетовой. Ментальной. Непроницаемой, как стена старого банковского сейфа. Паразитики эти маленькие, юркие твари, всегда такие прожорливые и наглые, добирались до пелены, тыкались в неё голодными мордами, ударялись о непроницаемую стену и беспомощно отходили назад. Они были похожи на мух, бьющихся о чистое стекло: цель видна, но не достижима.

Крас понял всё. Полное, абсолютное, безоговорочное фиаско. Он вылетел из внутреннего мира, как пробка из бутылки шампанского, и тут же был бит. Кожи даже не напрягся. Он просто начал давить, медленно, неотвратимо, как горный обвал. Рука Сергея жалобно хрустнула, пошла вниз, коснулась холодного камня. Всё кончилось за три секунды. Тишину разорвал звук удара, глухой, как приговор.

— Иго-го, и-и-и-го-го! — весело, почти по-детски, выкрикнул Марик. Он вскочил с места, сделал движение, будто хлещет лошадь по бокам, сидя верхом на невидимом скакуне. Его ладонь со свистом рассекла воздух, изображая кнут. — А ну пошла, хромая! Но-о, родимая! Вези своего хозяина в далёкие края!

Бармен буквально светился счастьем. У него была мерзкая, жадная, предвкушающая улыбка человека, который только что выиграл в лотерею, даже не купив билет.

— Мошенники! — буркнул Крас с обидой в голосе, растирая затёкшую, ноющую левую руку. Он чувствовал себя идиотом. — Издеваетесь над младшими, как вам вздумается. Сначала голодом морите, потом спать укладываете без спроса, теперь вот на руках боретесь, используя грязные трюки. Ну ничего… наступит и на моей улице праздник. Когда-нибудь… Может быть… Я вам всё припомню. Каждую насмешку. Каждую сломанную кость. Каждое «иго-го».

— Думай, юноша, — ответил Марик, мгновенно посерьёзнев. Его лицо стало жёстким, по-военному сосредоточенным. — Думай и анализируй всё, что с тобой происходит. Каждый пинок. Каждое унижение. Каждую подставу. Иначе так и останешься хромой лошадью с красивым прозвищем, но без единого шанса на нормальный ужин.

Бармен оглядел пещеру, прикинул что-то в своей расчётливой, холодной голове.

— Так, мы опять засиделись. Выдвигаемся. Сегодня погода хуже, чем вчера, — он кивнул в сторону выхода, откуда тянуло сырым, ледяным сквозняком с мелкими колючими частицами. — Придётся делать больше остановок. К вечеру мы должны покрыть не меньше пятидесяти километров. Кто отстанет, тот будет догонять на четвереньках с моим сапогом на пятой точке. Вопросы? Нет. И не ждите. Пошли.

Марик развернулся и зашагал к выходу, даже не оглянувшись. Кожи поднялся следом, бросил на Краса короткий насмешливый взгляд, мол, видали мы таких чемпионов, и неторопливо потянулся к своей котомке с мечами. Крас остался сидеть на холодном камне, чувствуя себя использованным, униженным и очень, очень голодным.

«Пятьдесят километров, — подумал он мрачно. — С пустым желудком и сломанной гордостью. Прекрасное начало дня. Прямо санаторий на курорте „Зубодробительная яма“».

Этот переход оказался для Краса настоящим испытанием. Ни вчерашнее путешествие, ни даже изнурительные тренировки с Мариком не шли ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю героя сегодня. С каждым часом погода, словно сговорившись с неведомыми злыми силами, неумолимо ухудшалась. Она обрушивала на путников всё новые и новые проблемы, будто проверяя их на прочность в самом жестоком экзамене без права на пересдачу. Ветер становился всё пронзительнее: его ледяные пальцы забирались под любую одежду, насквозь пробивали самую толстую шубу и добирались до голой кожи, вызывая мурашки размером с горошины. Небо затянулось серыми, тяжёлыми, свинцовыми тучами, такими низкими и плотными, что казалось, до них можно дотянуться рукой и ощутить холодную, липкую влажность. Всё предвещало снег. Тот самый снег, от которого не спрятаться и не скрыться, даже если закопаться в сугроб с головой и молиться всем известным богам одновременно.

Марик, сидевший на плечах Краса (верхом, как на той самой несчастной хромой кобыле, про которую он любил вспоминать при каждом удобном случае), казалось, становился тяжелее с каждым шагом. Сначала он весил как мешок картошки. Потом, как два мешка. К середине пути его масса достигла габаритов небольшого трактора, а к концу перехода, полноценного бронетранспортёра с полным боекомплектом. Бармен методично, с садистским удовольствием тестировал на прочность выносливость и терпение Краса, иногда для смеха наклоняясь вперёд и заглядывая герою в лицо с дурацкой, наглой улыбкой.

Несмотря на все трудности, (ледяной ветер, тяжёлые тучи и угрозу снежного апокалипсиса), бармен оставался таким же весёлым и бодрым, как и во время прошлой обкатки Краса. Его лёгкий, заразительный смех и хлёсткие, злые шутки рассеивали уныние мрачного пейзажа, словно редкие, робкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотную завесу туч. Этот контраст между угнетающими, почти безнадёжными условиями пути и неизменно высоким, несгибаемым духом Марика лишь подчёркивал уникальность странного человека. Бармену было наплевать на погоду. Ему было наплевать на холод. Ему было наплевать на то, что его «лошадь» сейчас рухнет в сугроб без сил и, возможно, не поднимется до самой весны. Он просто получал удовольствие от процесса. «Садомазохист чёртов», — мрачно подумал Крас, переставляя ноги в очередной сугроб по колено.

Добравшись до конечной точки, запланированной на сегоднящний день, отряд разбил лагерь в очень глубокой пещере. Настоящем природном бункере, укрытом от любых ветров несколькими тоннами промёрзшей породы. Вокруг стояла гнетущая, почти могильная тишина. Её нарушали лишь мерный треск растущих ледяных кристаллов на потолке и стенах. Эти звуки напоминали чей-то тихий, зловещий шёпот и редкое шарканье ног по каменному полу. Началась привычная суета: подготовка к вкусному ужину и долгожданному, приятному отдыху.

Все, кроме Сергея, занялись своими делами, отлаженными за долгие дни совместных скитаний. Марик запалил мини-буржуйку, от которой сразу же потянуло спасительным теплом и лёгким запахом гари, и устроился поудобнее на расстеленном тряпье, положив руки за голову и закрыв глаза с видом римского патриция на вилле. Кожи начал готовить пищу: его широкие, неуклюжие на вид пальцы ловко разделывали какие-то туши, нарезали мясо и бросали его в котелок. Воздух наполнился вкуснейшими, дразнящими ароматами готовящейся еды: жареного мяса, пряных трав и чего-то ещё неведомого, но явно съедобного и очень калорийного. Запахи сулили отряду заслуженный, сытный отдых после долгого, выматывающего перехода.

В это время Сергей с кислой миной на лице и тяжёлым, свинцовым сердцем побрёл из пещеры наружу. Ему предстояло провести очередную бессонную ночь в бессмысленных, как ему казалось, потугах вкачать хотя бы одну жалкую каплю «хол» внутрь упрямого, неблагодарного кристалла. Он шёл, борясь с усталостью и разочарованием, неся на плечах невидимое, но очень ощутимое бремя. Бремя чужих насмешек, собственных неудач и холодного, липкого страха перед тем, что из всего этого ничего не выйдет. Его шаги были тяжёлыми и медленными, он влачил себя по лагерю, как приговорённого на казнь. Но не столько неудачи в освоении техники энергии хола тревожили его мысли. Нет. В его душе зрели другие, более глубокие и личные переживания. Вопросы, которые не давали ему покоя весь день, грызли его изнутри, как голодные крысы.

«Так, Серёжа, — мысленно обратился он к себе, поёживаясь на ветру у выхода из пещеры. — Похоже, в бескрайней ледяной пустыне начали понемногу замерзать и твои мозги. Ай-яй-яй. Чую, я много чего упускаю. Какого хера Марик всю дорогу вёл себя вполне нормально, если не брать во внимание его издёвки по поводу хромой кобылы, от них не отвертеться, это уже традиция. Но утром он на меня всех собак спускает! У него что, предменструальный синдром? Или фаза луны не та? Или ему просто скучно, и он развлекается, как может?»

Крас ухмыльнулся собственной шутке, но ухмылка вышла кривой и нервной. Он шагнул за порог пещеры, в неизвестность, в холод, в очередную ночь унижений и боли.