Он протянул Красу небольшую, пузатую, непривычного, странного вида бутылку из очень тёмного, почти чёрного, матового стекла, которая была плотно заткнута пробкой из какого-то мягкого, пористого, пахнущего болотом дерева.

— Так о чём это я? Ах, да, об Омелинге. Омелинга — это редкое, целебное растение. Его, знаешь ли, в глубинных, тайных и тщательно охраняемых, замаскированных пещерах, в специальных, грязных, сырых инкубаторах, вдали от любопытных глаз, годами, с любовью и молитвами, выращивают. Исключительно для собственных нужд, самые старые и мудрые из кобольдов. А затем, когда растение достигает нужной, пиковой кондиции, они, по своим, древним, семейным, передающимся из поколения в поколение рецептам, делают из него чудодейственную, уникальную вытяжку. Потом, эту самую, драгоценную вытяжку они, не торопясь, настаивают на различных, редких травах и кореньях. Добавляя туда, я так думаю, ещё и своих, кобольдовских, особых, никому не ведомых ингредиентов, и получается та самая, легендарная, живительная настойка, которую я сейчас тебе даю.

Он на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание, и продолжил:

— Омелинга, парень, эта чудодейственная настойка, в одночасье придаёт тебе небывалую, мощную силу, колоссальную, неиссякаемую бодрость и великолепно работает как мягкое, природное, почти безвредное обезболивающее на все случаи жизни. Кроме того, она ещё, и это её особое, уникальное свойство, здорово притупляет чувство изматывающего, хронического голода, что в наших, дальних, изнурительных, многодневных экспедициях просто бесценно. Кобольды, Хан, они себе на уме, они, когда собираются в свои тайные, дальние, полные опасностей походы в самые недра Холпека, обязательно берут с собой животворный эликсир, кроме, разве что, еды и воды, как самый ценный, необходимый в дороге запас. Только, умоляю тебя, пей очень медленно, маленькими, осторожными глоточками, не торопись, не глотай залпом, побереги свой израненный желудок. Эта штука, знаешь ли, очень капризная и сильная.

Крас не послушался мудрого совета и, ослеплённый внезапным облегчением, с жадностью, почти с остервенением, сделал большой, неаккуратный глоток из бутылки, едва не поперхнувшись терпкой, обжигающей горло жидкостью. И моментально, всем своим измученным телом, каждой ноющей клеточкой, ощутил поистине чудодейственный, почти волшебный эффект таинственной настойки.

Все болевые ощущения, которые ещё секунду назад терзали его, не давая ни сосредоточиться, ни вздохнуть полной грудью, просто улетучились, испарились без следа, словно их никогда и не существовало. Голова, ещё недавно тяжёлая, мутная, раскалывающаяся на части от бессонной ночи и перенапряжения, стала на удивление чистой, ясной и свежей, будто он проспал не менее суток в идеальной тишине и покое. А то самое, изнуряющее, сводящее с ума, почти животное чувство голода, которое грызло его изнутри и предательски заявляло о себе громким, противным урчанием в желудке, тоже бесследно прошло, уступив место приятной, расслабляющей, тёплой сытости, разлившейся по всему телу. Это было настоящее волшебство, мгновенное исцеление от всех недугов и такое же быстрое, чудесное возвращение утраченных за ночь физических и душевных сил. Сергей снова, после долгого, мучительного перерыва, вновь поверил в самого себя, в свои силы и в благополучный исход их безумной авантюры.

— Отличная вещь, просто замечательная, незаменимая в хозяйстве! — воскликнул он, с наслаждением облизнув пересохшие губы. На его бледном, измождённом лице засияла настоящая, искренняя, живая улыбка. — Можно мне сразу две, для надёжности? — пошутил он, поднимая вверх два пальца, чтобы показать, что не утратил способности оставаться оптимистом и шутить даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях.

— Это тебе на неделю, если будешь расходовать экономно, по глоточку в день, не чаще. — Марик говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась железная, непреклонная уверенность. — Если раньше не научишься добывать хол и заряжать кристаллы, учти, пеняй на себя. Другой еды ты от меня не дождёшься. Будешь питаться исключительно кобольдской настойкой. Только знаешь, — он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, — у неё есть одна маленькая, но очень неприятная особенность. От неё, говорят, иногда бывают странные последствия. Например, половое бессилие, — усмехнулся он, наблюдая за тем, как вытягивается лицо Краса.

Затем бармен в одно мгновение сделался предельно серьёзным, собранным. Его голос зазвучал решительно, чётко, как армейская команда, не терпящая никаких возражений:

— А теперь хватит болтать. Собираемся. Сегодня нас ждёт очень долгий переход. Следующая остановка, через двадцать километров. Двигаться будем быстро, чтобы не замёрзнуть насмерть где-нибудь посреди этой проклятой пустыни. Вопросы?

Его тон не оставлял сомнений в важности предстоящего маршрута и необходимости для всех участников сохранять предельную бдительность и беречь свои силы.

Весь остаток дня отряд двигался по ледяной пустыне с очень большой, почти изнурительной скоростью, демонстрируя поистине удивительную, феноменальную выносливость всех участников этого опасного похода. Даже несмотря на то, что Марик, словно назло, всё это время сидел у Краса на плечах, фактически превратив его в своего рода тяглового жеребца, который тащил на себе непосильную ношу. Сергею приходилось постоянно, в автоматическом режиме, усиливать свои мышцы драгоценной энергией, чтобы не уронить живую поклажу и самому не растянуться на скользком, коварном льду. Это подвергало его и без того не безграничную физическую и ментальную выносливость серьёзнейшим, почти смертельным испытаниям.

Однако старый бармен был абсолютно непреклонен ко всем жалобным, полным отчаяния мольбам Сергея дать ему хотя бы короткую передышку. Больше того, Марик, словно издеваясь, снял с лица дыхательную маску, раскурил свою неизменную трубку и принялся постоянно, едко, зло подшучивать над Красом, называя его то «хромой кобылой», то «больной, ни на что не годной клячей». Эти обидные, хлёсткие шутки и поддразнивания, хоть и казались на первый взгляд лёгкими, почти дружескими, на самом деле требовали от Сергея колоссальной моральной стойкости, чтобы не поддаваться на провокации и сохранять, несмотря ни на что, ясную голову и предельную концентрацию.

И всё же, несмотря на дикое физическое и моральное напряжение, Крас не мог не заметить, с каким необычайным мастерством курит Марик. Каждый раз, когда бармен выпускал изо рта очередную порцию густого, ароматного дыма, с ним происходило удивительное преображение: как только тёплый дым касался лютого холода Холпека, он мгновенно превращался в густое, сверкающее ледяное облако. А затем, спустя секунду, это причудливое облако с тихим, едва слышным звоном разлеталось на тысячи мельчайших, сверкающих кристалликов, которые, словно драгоценная пыльца, медленно оседали на широкие плечи Сергея, придавая суровому, полному опасностей пути неожиданную, почти сказочную красоту.

Добравшись наконец до места ночлега, Марик дал своему «коню» небольшую передышку, а затем, когда Крас, отдышавшись, немного пришёл в себя, сурово позвал его на очень серьёзный разговор. По его напряжённому, сосредоточенному лицу и хмурому взгляду Сергей сразу понял, что лидер отряда не шутит, и предстоящая беседа будет иметь для них всех далеко идущие последствия.

— Хан, слушай меня очень внимательно, — начал Марик, пристально глядя ему в глаза. — Короче, смотри, как обстоят дела. Ты, наверное, уже в курсе, кто такие хаоситы и приверженцы порядка? И то, что они втянули тебя в свои игры, тоже знаешь? Так вот, в силу очень сложных правил, твой наставник…

Тут он внезапно прервался, заметив, каким остолбенелым взглядом уставился на него Крас.

— Не смотри на меня так, — проворчал Марик. — Да, я с ним знаком, и у нас есть договор. Я помогаю тебе, а взамен он окажет мне большую услугу. — Он на мгновение задумался, вспоминая детали, а затем продолжил: — Если честно, я бы и бесплатно всё для тебя сделал, по старой дружбе. Но получить что-то от Уравнителя и сделать его своим должником это, сам понимаешь, большое дело, — в его голосе послышались нотки неподдельной гордости. Он сообщал Сергею всю важность и значимость взаимодействия с самыми влиятельными силами вселенной, открывая перед ним глубину тех интриг, которые сплетались вокруг его судьбы.

Марик между тем продолжал, набирая обороты:

— Короче, я не отношусь ни к одному из лагерей. Я — нейтрал. Поэтому могу тебе очень многое рассказать без страха быть наказанным, в отличие от твоего «старого», который постоянно увиливает от ответов. В общем, можешь задавать мне любые вопросы. Если я буду знать ответы, то я их дам. Единственное, не смогу помочь с саморазвитием. Если до чего-то ты должен дойти сам, тут помощи не жди, иначе навык или способность не активируются, — объяснял Марик, открывая перед Красом новые, доселе невиданные возможности.

Он замолчал, давая Сергею время переварить услышанное, а затем добавил уже более мягким, почти отеческим тоном:

— Так что давай, парень, не робей. Спрашивай, пока я добрый. Время у нас есть, а пользы от правильных вопросов будет много.

— Уравнитель! Это, ты, наверное, про Веда, которого я имел несчастье повстречать на своём пути? — Сергей скривился, словно от зубной боли, и в его голосе зазвенела неприкрытая, давно копившаяся горечь. — Этот гнусный, въедливый старикашка везде свой длинный нос суёт, куда его, между прочим, никто не зовёт. Прилепился ко мне, как пиявка ненасытная, и все соки, все жизненные силы по капле, подло и методично, из меня высасывает. Постоянно меня в какой-то блудняк втягивает, из которого потом, убей бог, не знаешь, как и выбраться живым. И да, ты прав, он очень скуп на информацию, — поделился Сергей своими наблюдениями и опытом взаимодействия с Уравнителем. — Как я понимаю, ты сможешь мне дать ответы на общие вопросы: про мироустройство вселенной, про различные миры, про механизмы всего этого бедлама. И это, согласись, само по себе уже многого стоит. А вот скажи-ка, твои слова, что ты бы и бесплатно всё сделал именно для меня, лично для меня, они как-то связаны с тем самым именем, которое мы оба не очень-то любим произносить вслух? Я имею в виду имя Хим, — поинтересовался Сергей, пытаясь пролить свет на связь между Мариком и его собственным, извилистым, полным опасностей путём.

Услышав мерзкое имя, Марик мгновенно переменился в лице. Он будто надел на себя маску гнева, боли и печали одновременно страшную, ледяную, невыносимо тяжёлую. В его глазах таилась глубокая, невыразимая, всепоглощающая тоска, от которой Красу на миг стало не по себе.

— Да, ты прав, это имя для меня как красная тряпка для разъярённого быка. Каждый раз, когда кто-то осмеливается произнести его вслух при мне, меня будто переклинивает, будто кто-то невидимый поворачивает какой-то жуткий рубильник в моей душе. И тогда я готов убить собеседника, даже самого близкого друга, голыми руками, не задумываясь ни на секунду, — ответил Марик.

Его голос был наполнен ненавистью и злобой, которые копились годами, десятилетиями, и теперь рвались наружу с разрушительной, неконтролируемой силой.

— Друг, можно поподробнее? — осторожно, мягко спросил Крас, стараясь не задеть больную тему. — Я давно заметил, что имя мерзкого пресмыкающегося на тебя отрицательно влияет, крайне негативно. Надеюсь, он не был твоим родственником или боевым товарищем, и ты не приготовил для меня какую-нибудь кару небесную? — в его вопросе слышались и искренний интерес, и настороженность, и даже лёгкая, нервная попытка пошутить.

— Нет, совсем наоборот, — Марик горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что она, казалось, могла бы растопить вековой лёд Холпека. — Чтобы ты понял, в чём дело, мне придётся поведать тебе историю своей жизни. Я не всегда был барменом и хозяином «Двух шахтёров», этого уютного прибежища для усталых душ и отчаянных искателей приключений. Раньше, в другой, давно ушедшей жизни, я служил в личной гвардии самого коменданта. Выполнял его приказы без колебаний, как верный, бездумный пёс, как хорошо отлаженный механизм, не ведающий пощады. Наш спецотряд выполнял самые грязные, самые гнусные, самые тёмные задания по всей вселенной. Как правило, это были карательные операции по должникам, тайные миссии, от которых воняло кровью и страхом, и прочие делишки, о которых говорить вслух не принято. И в силу того, что я оказался слишком правильным, с сердцем, желавшим мириться с несправедливостью, я начал задавать неудобные вопросы и саботировать работу спецотряда. Коменданту это, естественно, не понравилось, и он решил от меня избавиться. А как уничтожить человека на планете, которая сама по себе — тюрьма, лабиринт без выхода, где смерть лишь временное, досадное неудобство? — Марик задал риторический вопрос и сам на него ответил: — Его нужно либо убить окончательно, стереть в пыль, либо осадить так, чтобы он сам взмолился о смерти.

Он перевёл дух и продолжил, а Крас, не удержавшись от любопытства, перебил его:

— Постой-ка, постой, Марик. Извини, что перебиваю на самом интересном месте, но ты только что сказал, что выполнял делишки по всей вселенной. Объясни мне тогда, ради всех богов, каким чудом вы покидали пределы закрытой планеты, если отсюда, насколько мне известно, практически невозможно выбраться? — спросил он с искренним, жгучим недоумением.

— Всё очень просто, — ответил бармен без тени улыбки. — Я местный. Я родился на Холпеке, я потомок древнего рода, который жил тут ещё до наступления тёмных, кровавых времён. И поэтому я могу уйти с Холпека в любой момент, когда мне только заблагорассудится. Хан, я не преступник. Вернее, не осуждённый, хотя натворил я на своём веку, если честно, предостаточно плохих, страшных дел, за которые давно должен гореть в огненной бездне.

— Бл…ть, — только и вымолвил Сергей, потрясённо качая головой. — Ты что, мазохист? Какое удовольствие жить в этой дыре добровольно, по собственной воле, когда у тебя есть возможность свалить в любой момент? Извини, если оскорбил, но это просто за гранью моего понимания, — с недоверием и даже некоторым отвращением пробурчал он.

— Нет, ты, по сути, прав, — Марик не обиделся, лишь горько усмехнулся в ответ. — Но об этом я расскажу тебе потом, всему своё время. Ты сам всё поймёшь, когда придёт час. А теперь я продолжу свой рассказ… Так вот, этот урод комендант решил меня сломить, и у него получилось. Злодей отправил меня в очень длительную, изнурительную командировку наблюдать за одним разумным в далёком, захолустном мире на другом конце вселенной. А сам тем временем нанял Хима для самого гнусного, самого бесчеловечного, самого подлого задания, какое только можно себе вообразить. За лёгкую провинность, которую и провинностью-то назвать нельзя, его отправили на Холпек, где он сотворил своё чёрное дельце, — Марик говорил, и каждое слово давалось ему с колоссальным, нечеловеческим трудом, словно он вырывал его из самого сердца, из самой глубины истерзанной души.

— Короче, он прибыл на Холпек и, пока меня не было, многократно пытал и убивал мою жену и дочь. День за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. Это продолжалось долго, очень долго, бесконечно мучительно, пока они не согласились на добровольное, рабское подчинение. Просто чтобы прекратить эту бесконечную, бессмысленную пытку. Хим заточил их души в холодные, безжизненные кристаллы, а все воспоминания: тёплые, светлые, единственные, что у них были, — отправил в ноосферу вселенной, на вечное, бесцельное хранение. Таким образом я лишился всех, кто был мне дорог, — со слезами на глазах, не скрывая их, не стыдясь, откровенничал Марик. — Я их предал и не был рядом, в самый нужный момент. Они страдали, но сдавались с надеждой на моё возврашение.

Он помолчал несколько долгих, тяжёлых секунд, вытирая непрошеную влагу, которая безостановочно текла по его глубоким морщинам, и добавил уже глухим, надломленным, почти безжизненным голосом:

— Я отыскал кристаллы с душами своих родных. Через сотню лет, а может, и больше, они снова будут свободны. Но это будут уже совсем другие люди, которые никогда, слышишь, никогда меня не узнают. Я буду для них чужим, опасным незнакомцем. Их память окажется стёртой подчистую, словно меня и не существовало. И я, старый, разбитый дурак, до конца своих дней буду жить с этой ледяной, ноющей тоской в сердце, которое я проклинаю за то, что оно вообще умеет чувствовать.

— И как я понимаю, Вед, он же Уравнитель, пообещал тебе вернуть воспоминания родственников в обмен на какую-то услугу с твоей стороны?

Сергей продолжал разговор, и его слова были наполнены искренним удивлением, смешанным с едва уловимым, но отчётливым оттенком скепсиса. Он будто пытался сложить в голове сложный, запутанный паззл, каждая новая деталь которого открывала перед ним всё более глубокие, мрачные и неожиданные пропасти в человеческой душе и в хитросплетениях судеб.

— И ты, выходит, готов ждать целую сотню лет, терпеливо, как каменное изваяние, пока они, наконец, возродятся? Это же не просто ожидание, это же целая жизнь, Марик!

— Ты абсолютно прав, Хан, — С лёгкой улыбкой подтвердил слова Сергея бармен. — Попал в самое яблочко. Всё именно так, как ты сказал, без обмана и прикрас. И эта самая услуга, которую я должен оказать Уравнителю, напрямую, неразрывно связана с тобой, с твоим появлением здесь, на Холпеке, и с твоим дальнейшим путём. И да, — он вздохнул, и этот вздох был похож на стон векового, уставшего дерева, — я готов ждать их возвращения хоть тысячу лет, если потребуется. Есть, конечно, теоретически, один способ ускорить сей процесс. Способ, который позволил бы мне увидеть их ещё раньше. Но, — он горько махнул рукой, — для этого нужна просто чудовищная прорва энергии. Такой объём, который мне не собрать и за пять веков.

Марик помолчал, собираясь с силами, и продолжил:

— Что касается «Двух шахтёров» — им управляла моя жена, Зули. А дочка, Эйрит, с детства помогала матери. Только в память о них, Хан, я не сжёг это заведение дотла в тот самый день, когда узнал о случившемся. Оставил. Сохранил. Так что за то, что ты навечно вычеркнул из Равновесия эту мразь по имени Хим, я тебе безмерно благодарен. И я навсегда останусь твоим должником, — его слова, произнесённые тихим голосом, почти шёпотом, звучали в тишине ледяной пещеры как торжественный, печальный гимн утраченному счастью.

Вспоминая о Зули и Эйрит, Марик словно стремился из последних сил удержать их образы в своей памяти если не яркими, то хотя бы просто немеркнущими. Он выражал благодарность Хану не только за содеянное, но и за то, что тот принёс в их мрачный, хаотичный мир хотя бы маленькую искру запоздалой справедливости.

Этот момент стал кульминацией всей истории Марика. Он подчёркивал горькую истину: даже в самые тёмные времена можно найти искру света, благодарность и причину продолжать бороться. И эта исповедь ставила Сергея перед моральным выбором, напоминая ему о ценности каждой жизни и о необходимости бороться за справедливость в мире, где тьма, кажется, давно и безоговорочно преобладает над светом.

— Фу-у-у-х, — Крас с шумом, облегчённо выдохнул. — Слава богам, хоть одна гора с плеч свалилась. А то меня сильно напрягала эта история с Химом. Всё боялся, что он окажется твоим родственником, а ты придумал какую-то коварную месть и тащишь меня на заклание богам холода. Тьфу-тьфу-тьфу, пронесло.

Он подмигнул Марику, и в этом подмигивании сквозила попытка разрядить накопившееся напряжение.

— Так ты говоришь, для ускорения требуется много энергии? Я подумаю над насущной проблемой, может, смогу подсобить. Не зря же у меня есть эти энергетические навыки, — сказал он, стараясь вернуть беседу в более спокойное русло.

— Хан, — Марик резко посерьёзнел. — Никогда и никому больше об этом не говори. Секретная информация очень опасна. Держи всё в строжайшей тайне. И даже не надейся. У тебя всё равно не получится набрать такое количество энергии. Ты просто не представляешь, о чём идёт речь.

Он устало вздохнул и произнёс:

— Ладно, что-то мы разоткровенничались. А у тебя впереди бессонная ночь. Надеюсь, сегодня ты наконец научишься добывать энергию хол, — с улыбкой сказал Марик. — Бессонная и голодная ночь. Всё, что сам заработаешь, то и съешь. Удачи.