Проведя всю эту бесконечную, мучительно долгую, абсолютно безрезультатную ночь в тщетных, отчаянных попытках вкачать в кристалл хотя бы одну-единственную, жалкую каплю этой проклятой энергии хол, Крас, совершенно разбитый, злой, как чёрт, до смерти уставший и дико, нечеловечески голодный, тяжело, с трудом передвигая затёкшие, одеревеневшие ноги, побрёл обратно вниз, в спасительную пещеру. Каждый его шаг был медленным, тяжёлым, словно он тащил на себе огромную, неподъёмную ношу, и каждый из них требовал от него расхода последних, драгоценных, с таким трудом сбережённых остатков физических и моральных сил.

Наконец, с трудом доковыляв до лагеря, он, неверной походкой, пересёк мерцающую, почти невидимую глазу границу энергетического барьера, и в то же мгновение, словно из ниоткуда, его утомлённые, изголодавшиеся ноздри уловили умопомрачительный, дразнящий и такой родной, невероятно аппетитный запах свежезапечённой, румяной, истекающей соком курицы, доносившийся от маленькой, чудодейственной печки Кожи. Этот божественный аромат, плывущий по пещере, был подобен спасительному, верному маяку в непроглядной, штормовой ночи, сулящему измученному, умирающему мореплавателю долгожданные тепло, покой, безопасность и сытную, горячую пищу после долгого, изнурительного, полного лишений пути.

На его бледном, осунувшемся, покрытом сетью мелких трещин от холода лице в ту же секунду моментально, сама собой, расцвела широкая, блаженная, почти детская, счастливая улыбка. От одного только предвкушения такого желанного, заслуженного, сытного и вкусного завтрака. Даже всепоглощающая, свинцовая усталость, казалось, на какое-то мгновение немного отступила, нехотя отпустив его из своих цепких, холодных объятий.

— Чё лыбишься, как ненормальный? — раздался суровый, безапелляционный голос Марика, не предвещающий ничего хорошего. Бармен поднялся из-за стола и, сверля Краса тяжёлым, пронзительным, требовательным взглядом, спросил на полном серьёзе, не сводя с него глаз: — Где мой, мать твою, кристалл? Показывай, чего ты там наколдовал за всю ночь.

— Нет его, — устало, с горечью, выдохнул Крас, отводя взгляд, — вернее, он бл…ть есть, но он сука пустой, так же как и был. У меня, Марик, ничего, совершенно ничего, вот просто ни х… не получается с твоим заданием. Похоже, нет во мне, хоть ты тресни, никакой природной, божественной предрасположенности к сбору еб…чей энергии хол! Никакой, понимаешь? Ноль эмоций.

С этими печальными, полными отчаяния и злобы словами Сергей с досадой, разочарованно швырнул бесполезный, пустой, так и не зарядившийся кристалл в сторону бармена. И, не дожидаясь ответа, сгрёб со стола большой, сочный, аппетитный кусок куриной грудки, пытаясь хоть как-то, хоть чуть-чуть, заглушить звериный, сводящий с ума голод и утешить себя после унизительной, провальной ночи, полной бесплодных, изнурительных попыток.

Марик, не глядя, ловко, на лету поймал брошенный в него кристалл. Его лицо в тот момент было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из древнего, застывшего камня бесстрастная маска, скрывающая все его настоящие, бурные, кипящие мысли и чувства. Затем, не торопясь, он перевёл свой тяжёлый, немигающий взгляд с бесполезного кристалла на лицо самого Краса. В его глазах на одно короткое, мимолётное мгновение мелькнуло что-то странное, непонятное, почти неуловимое. А потом он, к всеобщему изумлению, молча, без единого слова, достал из своей бездонной волшебной котомки длинную, увесистую, видавшую виды дубовую палку, с которой он, казалось, никогда не расставался. И, неожиданно, с недюжинной, неожиданной силой, резко и хлёстко, ни слова не говоря, ударил палкой Краса по руке, чуть выше локтя.

Крас, совершенно не понимая, что, чёрт возьми, только что произошло, от неожиданности и резкой, обжигающей боли отскочил в сторону, мгновенно, на одном лишь чистом инстинкте, приняв классическую, защитную боевую стойку, готовый защищать свою жизнь от этой, казалось бы, ничем не спровоцированной агрессии. Сказывалась изнуряющая усталость после бессонной, мучительной ночи, отупляющий, сводящий с ума дикий голод. Всё это в совокупности на время напрочь затмило его разум, сознание, сделав его реакции более примитивными, инстинктивными, почти животными. Этот внезапный, болезненный поступок Марика мог означать сейчас что угодно, тысячу разных вещей, но для Краса, в его нынешнем, полубессознательном состоянии, это было лишь ещё одним, крайне неприятным, раздражающим и физически очень даже болезненным сюрпризом.

— Что, малец, решил со мной, старым, подраться? Или ты, парниша, понадеялся, что я вчера, как обычно, шутил, когда строго-настрого, железным голосом, приказал тебе, что ты не получишь ни куска, ни глотка еды, пока, наконец, не научишься правильно, как следует, добывать энергию хол? — Вызывающе, с издёвкой, с вызовом, от которого кровь стыла в жилах, произнёс Марик. Его голос был полон неприкрытой угрозы и какого-то странного, почти сладострастного предвкушения. — Ну же, давай, красавчик, покажи мне, чёрт возьми, на что ты на самом деле способен. Посмотрим, чему тебя там, на твоём хвалёном Фараде, обучали эти умники!

— Эй, вы, двое, чего вы творите, братья⁈ — не выдержал Кожи, подав, наконец, голос. — Нам не друг дружку лупцевать нужно! Что, мало вокруг нас всяких врагов и недоброжелателей? Куда мы без него дальше-то пойдём? — Он начал было неспешно, неуклюже, но решительно подниматься из-за стола, чтобы прекратить бессмысленную, глупую потасовку. Его поистине огромная, массивная, как скала, фигура внушала в этот момент неподдельное уважение и даже некоторую, почти животную опаску.

— Кожи, сидеть! — не оборачиваясь, рявкнул на него Марик, властно, не терпящим возражения голосом. Лишь мельком, исподлобья, глянув на гиганта. — Не вмешивайся в чужие разборки, когда тебя не просят. Сиди, где сидел, и ешь спокойно.

Он снова перевёл свой тяжёлый, испепеляющий взгляд на Краса, застывшего в защитной стойке.

— Пора, видно, преподать хороший, наглядный урок самоуверенному, неблагодарному молокососу, чтобы он, наконец, уяснил, где его истинное место в нашем мире. Ну же, мальчишка, чего ты ждёшь? Приглашения отдельного? Правила боя, если ты не расслышал, просты и понятны: победишь меня, старика, — наешься, как следует, до отвала, сколько влезет, ни в чём не будет отказа. А вот если проиграешь, — тут его голос стал ещё более зловещим, — то тогда, голубчик, пеняй на себя. Понесёшь меня на своей гордой, молодой спине до самой следующей стоянки. А это, поверь мне, будет очень и очень неблизкий путь, — в его жёстких, как камень, словах звучало ещё больше откровенного вызова, едкой насмешки и далеко идущих, недобрых намерений.

В тот самый миг, казалось, что само неподвижное время в ледяной, древней пещере на мгновение замерло, замедлило свой бег, сжалось в ожидании. Свистящее, почти электрическое напряжение, повисшее в воздухе, было таким плотным и густым, что его, казалось, можно было буквально потрогать руками, можно было резать его, как масло, острым ножом. Эта непростая, конфликтная, опасная ситуация, возникшая, казалось бы, на пустом месте, стала в миг настоящим, серьёзнейшим испытанием не только для одного, смертельно уставшего и измотанного Краса, но и для всех остальных, оставшихся в этой маленькой, сплочённой пещере.

Кожи, не смея перечить своему командиру, чей авторитет в отряде был непререкаем, послушно, но с явной неохотой вернулся за стол, лишь пожав своими мощными, как кузнечные меха, плечами. Этот жест красноречиво говорил: «Делайте что хотите, я умываю руки и снимаю с себя всякую ответственность», и в нём сквозило глубокое, внутреннее неодобрение происходящего. Он снова взял в руки вилку, но аппетит, казалось, пропал, и он лишь ковырял еду, с тревогой поглядывая на сцену, которая вот-вот должна была развернуться перед ним.

А Марик, не сводя с Краса своих цепких, ястребиных глаз, лениво, но с угрожающей грацией большого, сытого хищника, сделал пару плавных, скользящих шагов в сторону, освобождая себе пространство для манёвра. Он легко, почти небрежно, встал в классическую, расслабленную, но от того не менее опасную боевую стойку, которая ясно давала понять, что её хозяин много раз смотрел смерти в глаза и не привык проигрывать. Вызывающим, почти оскорбительным жестом поманил Краса к себе, слегка шевельнув пальцами, как подзывают непослушного, нашкодившего щенка. Атмосфера в и без того тесной, мрачной пещере стала ещё более напряжённой, пропиталась озоном и предчувствием бури. Казалось, даже древний, седой лёд на стенах заскрипел от нарастающего давления.

И у Сергея в этот самый миг что-то щёлкнуло, перемкнуло в голове, а потом просто-напросто снесло башню. Он не был особо вспыльчивым, но сейчас, когда его и без того шаткое психологическое равновесие подорвано бессонной ночью и голодом, его понесло. В его воспалённом, уставшем мозгу внезапно, как наяву, возникло яркое, пульсирующее воспоминание о той безграничной, чудовищной несправедливости жестокого, кровавого мира. И Марик, этот самодовольный, всезнающий бармен, со своей проклятой, давящей мудростью, теперь казался ему неотъемлемой, омерзительной частью глобальной, грязной системы угнетения. Эмоции, долго сдерживаемые, копившиеся днями, взорвались внутри него, словно раскалённая магма в жерле вулкана, стоящего на грани катастрофического, всесокрушающего извержения.

Не думая больше ни о чём, повинуясь лишь чистому, животному инстинкту, Крас усилил своё тело энергией до предела, до такой степени, что мышцы вздулись, готовые разорвать ткань костюма. И он, словно тяжёлый, чугунный снаряд, выпущенный из гигантской, раскалённой пушки, с диким, нечленораздельным рёвом, кинулся вперёд на бармена. Это было уже не простое, физическое движение, это был настоящий взрыв клокочущей, слепой, всепоглощающей ярости, невероятной, нечеловеческой силы и бешеной, неконтролируемой скорости, направленный против того, кто посмел, кто осмелился бросить ему такой унизительный, непростительный вызов. Сергей был полон твёрдой, как алмаз, решимости разорвать своего ненавистного противника голыми, дрожащими от напряжения руками, размазать его по стенкам проклятой, ледяной пещеры, чтобы него не осталось.

Однако, увы, яростный, многообещающий бой оказался на удивление крайне скоротечным и совершенно бесславным для него. Подлетев к своей цели на всех парах, подобно метеору, Крас инстинктивно попытался обхватить руками стальное, жилистое тело Марика и, используя свою огромную, доминирующую массу и инерцию, повалить его на холодный каменный пол. Но в самый последний, критический момент, когда его пальцы уже готовы были сомкнуться на одежде врага, произошло невероятное.

Вместо ожидаемого, материального, плотного тела противника, его руки с глухим, разочарованным стуком сомкнулись вокруг чего-то совершенно бесформенного, эфемерного, неосязаемого. Они просто прошли сквозь фиолетовый, густой, как смола, дымный фантом, который на одно короткое, обманчивое мгновение принял облик человека, а затем снова рассыпался на мириады мельчайших, танцующих частиц.

Ядовитый, удушливый, неестественно яркий дым, повинуясь чьей-то злой, безжалостной воле, мгновенно, со всех сторон, плотным, непроницаемым коконом окутал тело самого Сергея, проникая в каждую пору его разгорячённой, чувствительной кожи, в каждую клеточку его обезумевшего, измученного тела.

И тут же начали проявляться первые, ни с чем не сравнимые, невыносимые, адские ощущения. Его голова в ту же секунду закружилась с такой невероятной, бешеной скоростью, будто его засунули в центрифугу и включили на максимальных оборотах. Всё тело скрутило, свело в каком-то диком, мучительном, неестественном спазме, мышцы забились в конвульсиях, не подчиняясь командам мозга. Внутренности выворачивало наизнанку жутким, спазматическим, сухим, выматывающим рвотным позывом, который накатывал снова и снова, не давая ни секунды передышки. Глаза жгло, резало, словно в них насыпали горсть мелкого, острого, как бритва, перца, и слёзы ручьём текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью. Всё вокруг, что ещё секунду назад казалось таким чётким и ясным, стало вдруг расплывчатым, неестественно ярким, неясным, дрожащим и двоящимся. А в ушах, заглушая все остальные звуки, вставал ужасающий, душераздирающий, леденящий кровь вой, то ли ветра, то ли погибающего зверя, то ли сигнал космической сирены.

Через пару мучительных, бесконечно долгих мгновений, показавшиеся Красу вечностью, его перегруженный, больной мозг, не выдержав мощнейшего, жестокого, варварского воздействия, просто отключился, как перегоревший предохранитель. И Сергей, потеряв сознание, грузно, мешком, рухнул на холодный, скользкий каменный пол. Это было не просто физическое, унизительное поражение в схватке, это был сокрушительный, мощнейший, почти смертельный удар по его и без того шаткой, болезненной самооценке.

То, что начиналось как дерзкий, отчаянный вызов и благородная, справедливая борьба за правду, закончилось для него мгновенным, катастрофическим, полным фиаско, наглядно, со всей жестокостью, демонстрируя ту огромную, непреодолимую пропасть между его юношескими, наивными ожиданиями и жестокой, кровавой, абсолютно непредсказуемой реальностью чужого, опасного, безжалостного мира. Мира, где далеко не всегда грубая физическая сила и безрассудная, слепая решимость могут гарантировать тебе победу.

Спустя, казалось бы, целую вечность, а на самом деле всего лишь два часа беспамятства, он начал потихоньку, с большим трудом, приходить в себя. Очнувшись, он лежал на чём-то твёрдом, холодном и, судя по запаху, на том же каменном полу. Сергей не торопился открывать глаза, потому что даже это простое, обыденное действие казалось сейчас непосильной, адской ношей. Его тяжёлые, неподъёмные веки будто налились расплавленным свинцом, и любая попытка пошевелить ими отдавалась острой, пульсирующей болью в висках. В его измученной, раскалывающейся голове, словно эхом в пустом, заброшенном соборе, отдавались ритмичные, глухие удары. Это пульсировала сильная, почти невыносимая, головная боль. Казалось, что там, внутри его черепной коробки, неутомимый, злой демон устроил себе весёлый, шумный барабанный круг, отбивая бешеный ритм на его напряжённых, страдающих нервных окончаниях. Все звуки, доносившиеся до него из внешнего мира, всё ещё были смазанными, глухими, искажёнными, словно он слушал их сквозь толстый, непроницаемый слой ледяной, застоявшейся воды, которая залила его уши. Но сквозь мерзкий, надоедливый гул и шум в голове, он всё же отчётливо, по отдельным словам, начинал различать сдержанный, обеспокоенный разговор своих боевых товарищей, которые, видимо, склонились над ним.

— Марик, старый ты чёрт, ты это… может, не стоило его так знатно, так жестоко прикладывать? — донёсся до него голос Кожи, полный искреннего, неподдельного беспокойства, смешанного с явным, неодобрением и даже оттенком страха. — А ну как он ещё, чего доброго, копыта здесь, у нас на глазах, отбросит? И что тогда? Вся наша многообещающая, дорогостоящая экспедиция пойдёт прямиком насмарку, коту под хвост. Ты этого хочешь?

Этот короткий, откровенный, полный внутреннего напряжения диалог между двумя старыми, бывалыми товарищами позволил Красу, который лежал с закрытыми глазами и старался не шевелиться, неожиданно по-новому, более зрело и объективно, взглянуть на свои непростые, запутанные отношения с ними. Он начал потихоньку, с болью, осознавать, что, несмотря на их внешнюю, показную суровость, жёсткость характеров и порой неоправданную жестокость, основой, краеугольным камнем их многолетнего, проверенного временем взаимодействия всегда оставались безграничная поддержка и взаимопонимание. Которые были им всем, каждому по отдельности, крайне необходимы для того, чтобы выжить и не сойти с ума в этом диком, опасном, смертельном мире.

— Да брось ты, Кожи, не переживай так, я же тебе говорю, — ответил Марик, и в его уверенном, спокойном, чуть насмешливом голосе не было ни тени сомнения или раскаяния. — Мальчишка, зараза, живучий, как тот самый, легендарный, древний кольчатый червь из сказаний старых шахтёров. Его, говорят, хоть пополам разруби, хоть на тысячу мелких кусочков, и обе половинки выживут, разбегутся в разные стороны и будут себе жить дальше, припеваючи, самостоятельно. Сейчас, вот увидишь, он быстро очухается. Я его потом, сразу, как в себя придёт, напою моей чудодейственной, целебной Омелингой, и мы, будьте уверены, спокойно, без лишних приключений, продолжим наш нелёгкий, опасный путь.

Марик был абсолютно, до зубного скрежета уверен в своём безупречном, не раз проверенном методе воспитания и в живучести подопечного, словно говорил о погоде на завтра или о том, что солнце встаёт на востоке. Хотя на Холпеке солнца вовсе не было.

— Какой ещё, простите, Омелингой? — не выдержав, подал наконец жалобный, еле слышный, дрожащий голос Крас, который всё это время с огромным трудом, но внимательно слушал их беседу, не в силах пошевелиться. — Это, надеюсь, не очередная, дурацкая настойка из половых органов какого-нибудь местного, дикого, смертельно ядовитого животного, которой меня в прошлый раз чуть не отравили до смерти? А то я, знаете ли, уже один раз, по своей юношеской глупости и неопытности, так попал, — увольте, на всю жизнь запомнил. Больше не желаю, ни за какие пряники! — В его слабом, надорванном голосе слышалась сейчас какая-то странная, нелепая смесь невыносимой, простреливающей физической боли и застарелого, затаённого душевного отвращения.

— Друг, ты, наконец, очухался! — обрадованно, искренне воскликнул Кожи, и его голос заметно потеплел на несколько тонов. — Ну наконец-то, слава всем богам, а то я уж, если честно, по-настоящему переживать начал, думал, всё, хана тебе.

Он участливо наклонился над Красом и, понизив голос до доверительного, заговорщического шёпота, посоветовал:

— Ты это, Хан, в следующий раз поосторожнее будь с нашим Мариком. Он, конечно, мужик в целом добрый и справедливый, но может, когда надо, за себя, понимаешь, очень круто постоять. У него, можно сказать, профессиональная деформация. Так что имей в виду на будущее.

— Марик, слушай… — с огромным трудом, пересиливая тошноту и дикую, разрывающую головную боль, с чувством глубочайшего, искреннего раскаяния и стыда проговорил Крас. — Это… я тогда, ну… в общем, ты уж извини меня, ради бога, молодого дурака! Честное слово, сам не понимаю, что на меня нашло, какая муха укусила. Всё как в тумане было, какая-то пелена красная перед глазами. Просто затмение какое-то нашло, прости, Христа ради, — повторил он, сам не веря, что говорит это всё вслух.

В этом сбивчивом, путаном признании сквозила не только убийственная, неподдельная усталость от пережитого, жестокого испытания, но и глубочайшее, осознание им той страшной истины, что непредсказуемые, бурные человеческие эмоции могут с лёгкостью, играючи, затмить самый холодный, рациональный рассудок. И заставить даже самого разумного, уравновешенного человека действовать абсолютно непредсказуемо, разрушительно и во вред самому себе.

— Не извиняйся, парень, я это отлично, профессионально понимаю, — ответил Марик. Голос его теперь звучал спокойно, миролюбиво, по-отечески, и в нём не было и тени прежней, ледяной угрозы или высокомерия. — Это именно я, только что, намеренно подогрел твой внутренний, дремлющий, животный гнев и заставил тебя выплеснуть избыточную, накопившуюся агрессию наружу, в открытую, необдуманную атаку. Прошу прощения за жестокость, но это была единственная возможность преподать тебе жизненно важный, экстренный урок. Запомни, парень, на всю оставшуюся жизнь: никогда, слышишь, никогда не связывайся напрямую с менталистами, если ты к этому не готов и не обучен. Это всё равно что сражаться с собственным отражением в кривом, зеркале, только ещё хуже. И, кстати, тебе, я вижу, давно уже пора начать серьёзно, вплотную обучаться простейшим, но эффективным техникам защиты от любых ментальных атак. Потому что, если бы ты был хоть чуточку подготовленным в этом плане, то сразу бы, с порога, почувствовал, понял и осознал, что я начал постепенно воздействовать на твоё сознание, как только ты, усталый и злой, переступил порог нашей пещеры и влез под защитный купол. И тогда ты бы просто не позволил себе непростительной, детской, глупой слабости.

Этот, хоть и крайне жестокий, травмирующий подход старого, умудрённого опытом Марика был, по его глубокому убеждению, направлен исключительно на долгосрочное обучение и всестороннюю, жёсткую подготовку Краса к его будущим, неотвратимым, смертельным испытаниям. Это был его метод. Он показывал, что иногда самые эффективные, самые ценные уроки в жестокой жизни бывают самыми болезненными и горькими, но они абсолютно необходимы для того, чтобы вырасти, обрести мудрость и выжить.

Однако это мудрое, спокойное объяснение ни капли не успокоило внутренне кипящего, обиженного Краса, а скорее наоборот, лишь подлило масла в огонь его и без того бурлящего, униженного самолюбия.

— Да вашу ж мать! — взорвался он, снова повышая голос до хриплого, истошного крика и сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мне что, мало было долбанной, бессонной, мучительной ночи на ледяном, проклятом ветру? Мало обмороженных, ноющих, почти мёртвых рук, которые я там чуть не отморозил, пытаясь выполнить ваше невыполнимое, идиотское задание? Так теперь, на десерт, вы ещё, с позволения сказать, друзья мои, решили отправить меня в глубокий нокаут с помощью какой-то подлой, грязной, ментальной магии? А? Красиво! Спасибо, удружили, называется! Наст…бало всё, короче, мне это всё уже поперёк горла, наст…бало до зубного скрежета! — зло, с горечью, огрызнулся он, не в силах больше сдерживать свою ярость.

— Зато теперь, дорогой мой, неблагодарный ты человек, — спокойно, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, парировал Марик, — мы с тобой наконец-то расставили все точки над всеми «i» в этом вопросе. И, что самое приятное, мне теперь, видите ли, совершенно не придётся топать своими старыми, уставшими ногами до самой следующей, дальней остановки. Весьма, знаешь ли, мне это было в лом. Сегодня, мой резвый, горячий скакун — ты. Понесёшь меня на все четыре стороны. На, выпей вот это, не капризничай.