Следующая неделя промчалась в сплошном, изматывающем тумане, где не было места ни мыслям, ни чему-либо, кроме бесконечных, выжимающих душу тренировок. Всё тело ныло от глухого, ноющего истощения и полного изнеможения, каждая мышца отзывалась протестующей болью на малейшее движение. Крас порой не понимал, как вообще держатся на ногах другие парни, ведь они не получали и десятой доли той дополнительной подпитки, что поставлял когда-то щедрый Шокай. Хотя, если быть до конца честным, и нагрузка на них, обычных неофитов, была ниже — раза в два, а то и в три. А вот Ли страдал и выбивался из сил наравне с Красом: Пинг и Шён Ти не давали парням ни секунды продыха, буквально гоняя их, как загнанных лошадей, каждую живую секунду. Тела стали тяжёлыми, почти каменными от хронического перенапряжения мышц и сухожилий. Все базовые приёмы, все хитроумные удары оттачивались до состояния слепого, бездумного автоматизма — тело должно было реагировать быстрее мысли. На родной, скучной планете Краса даже самая жёсткая программа подготовки элитного спецназа показалась бы невинной детской игрой в песочнице по сравнению с тем адским графиком, что выдерживали теперь парни. В особо тяжёлые, предобморочные моменты Крас думал, что человеческое тело физиологически не способно на такие запредельные нагрузки, но, стиснув зубы до хруста и мысленно материв всех богов этого мира, он снова и снова преодолевал немыслимые трудности.

В последние, самые жуткие дни предтурнирного ада ритм тренировок увеличился до совершенно бесчеловечного уровня. Парней даже не отпускали в их собственную, такую манящую, келью — пищу, как и воду, приносили прямо на пропахшую потом и болью тренировочную площадку. Они спали урывками, по двадцать-тридцать жалких минут между изнурительными подходами, при этом пытаясь медитировать и хоть как-то восстановить остатки энергии. Перекусывали на ходу, буквально закидывая в себя пищу, не пережёвывая — настоящая гонка нон-стоп, двадцать четыре часа в сутки, без выходных и сострадания. Дошло до такого физиологического абсурда, что их закалённые тела практически перестали выделять привычные продукты жизнедеятельности — всё, что попадало внутрь истощённых организмов, немедленно и без остатка сжигалось, использовалось на все сто процентов для поддержания безумной жизнедеятельности.

За три дня до начала турнира весь храм Шао Лань, обычно размеренный и спокойный, стоял на ушах. Каждый день, поднимая клубы пыли на дороге, прибывали пёстрые делегации из других, подчас самых заштатных монастырей, а также важные, напыщенные почётные гости в богатых паланкинах. Молодых, неопытных неофитов, дабы не смущали высокое собрание, в срочном порядке отправили на каникулы по домам. Тех же несчастных сирот, у кого не было угла в мире, и кто не мог покинуть стены храма, грубо переселили в приусадебные хозяйства — на тяжёлые, бесславные полевые работы. Места для всех желающих созерцать зрелище катастрофически не хватало. Как внезапно выяснилось, кто-то из неосторожных или намеренно болтливых всё же прознал, что старый хитрый Пинг в этом году подготовил якобы «замечательную» команду и вынашивает дерзкий план победить непобедимых монахов из Шао Дре. Так что многие обители, томимые вековой завистью и любопытством, выказали самый живой, почти неприличный интерес к предстоящему состязанию и дружно отрядили своих наблюдателей.

По древним, неукоснительным правилам, ни один уважающий себя монастырь не имеет морального права отказать в крове и ночлеге «ближнему своему», особенно если ближний — влиятельный и злопамятный. Для представителей враждебного храма Шао Дре с почестями и зубовным скрипом отдали целое, отремонтированное на скорую руку крыло монастыря. Стало ещё теснее, душнее и пахучей. Всех обитателей Шао Лань, кто хоть как-то задействован в грандиозной турнирной машине, набили, как дешёвую селёдку в прокисшем рассоле, в один-единственный жилой комплекс, больше напоминающий переполненный сарай. Большую часть обслуги, поваров и уборщиков без лишних церемоний выселили за крепостные стены — в походные палатки, где они коротали ночи под свист осеннего ветра. Единственные, кто пока ещё проживал с относительным комфортом, были наши измученные герои.

Ли и Лао по-прежнему оставались наедине вдвоём в своей старой комнате — в целях тактической безопасности последнего, как любил выражаться Пинг. Да, с комфортом, но в настоящей золотой клетке, под неусыпным присмотром. Покидать свои скудные покои строжайше запрещалось под страхом… даже страшно было подумать под каким. К ним приставили круглосуточную, нерушимую охрану в виде двух угрюмых, молчаливых мастеров, чьи лица не выражали ровным счётом ничего. Даже сходить в отхожее место приходилось под их бдительным, неотрывным присмотром, что было унизительнее любой тренировки. Парни уже начинали чуть ли не выть от бессильной скуки и клаустрофобии, спасала только глубокая медитация да тот факт, что первые заветные сутки заточения они проспали практически полностью, как младенцы, вырубаясь в забытьи при первом же соприкосновении с жёсткими подушками.

День турнира начался не со священного гонга или торжественной процессии, а с дикого, пронзительного вопля, сорвавшегося с крыши одного из корпусов. Как выяснилось мгновенно, некий любопытный неофит, пытаясь подглядеть за утренними омовениями делегатов женского храма Мейли, поскользнулся на сырой черепице и грохнулся вниз, прямо в густой куст шиповника. Храм Мейли был единственным в своём роде — по слухам, там обучали не столько боевым искусствам, сколько изысканному искусству гейш для утех высокопоставленных членов монастырского братства и столичных чиновников. Хотя такая сомнительная концепция и порицалась публично мастерами за фасадом благопристойности, на практике её не то что не отвергали, а всячески оберегали, как драгоценный источник дохода и связей.

Этот душераздирающий крик, больше похожий на вопль поросёнка под ножом, и разбудил Лао. Он счёл происшествие дурным, мрачным предзнаменованием! Ледяной червь беспокойства скользнул по спине.

Сам турнир, согласно церемониалу, должен начаться лишь в три часа пополудни — размеренно, с чувством, с расстановкой. До девятнадцати часов шли простые, проходные бои между рядовыми неофитами, затем давался час на перекус и показное восстановление сил, а кульминационная финальная часть стартовала ровно в двадцать ноль-ноль, когда первые звёзды уже начинали холодно мигать в темнеющем небе. Под проведение всего этого великолепного побоища оборудовали живописную медитативную площадку у подножия водопада Слёз Принцессы — места, по легенде, оплаканного некогда отвергнутой дочерью императора. Площадь позволяла проводить целых три поединка одновременно, не смешивая кровь с разных рингов. Вокруг импровизированных, отгороженных верёвками квадратов воздвигли высокие, шаткие деревянные трибуны, на которых с утра уже теснились все, кто жаждал лицезреть благородный мордобой молодых и неопытных мальчишек. За трибунами, в тени старых сосен, расположились походные палатки с дымящейся полевой кухней и отгороженные закутки для отдыха измученных бойцов.

Торжество началось без малейших опозданий — открывал его лично величественный мастер Ши Вейж. Как старший и самый уважаемый наставник монастыря Шао Лань, он произнёс длинную, пламенную и насквозь лицемерную речь, благодаря всех почётных гостей за то, что те почтили его скромную, нищую обитель своим драгоценным, высокомерным присутствием.

Поединки начального этапа проходили скучно и предсказуемо быстро. Никто из воспитанников Шао Лань, кроме титульников, не мог оказать даже видимости достойного сопротивления неофитам Шао Дре. Их просто размазывали по рингу буквально за пару минут, как назойливых мух. Уровень рукопашного боя противников был явно, до неприличия, на голову выше — движения отточенные, удары жёсткие, техника безупречная. Первую, хоть какую-то, победу для чести родного храма с огромным трудом одержал один из титулованных бойцов — Жику, известный больше упрямством, чем талантом. И эта победа далась ему невероятно тяжело, он вышел с ринга с разбитой губой и подбитым глазом. Честно говоря, он и считался самым слабым звеном среди титульников. Когда же на поединок, наконец, вышел Чуй, картина разительно переменилась: он буквально за тридцать секунд уложил своего оппонента, избив того с такой методичной жестокостью, что понадобилась срочная помощь монастырских лекарей. Под громкие, почти истерические аплодисменты трибун его проводили отдыхать, как героя.

Следующим по списку шёл Лао. Лёгкий, но противный мандраж, похожий на рой ос в животе, мешал ему сосредоточиться. Он отчаянно переживал из-за мысли провалить всё в первом же бою. Усиливаться больше необходимого минимума он не стал — как внушал Пинг, чужие, зоркие мастера с первого взгляда могли заподозрить мухлёж, а последствия такого открытия были слишком неприятны, чтобы о них думать.

Противником Краса оказался худой, долговязый парень, выше его почти на целую голову, с длинными, как у паука, конечностями. Перед началом боя Лао тщетно пытался строить тактические планы, но в голове, вымотанной неделями подготовки, не родилось ничего гениальнее, чем попробовать старый добрый кулачный бой, без изысков. Противник выше, руки длиннее — значит, проводить броски и сложные удары ногами будет удобнее не Красу, а долговязому дигилю. Логика подсказывала: стоит резко сократить дистанцию, вломиться вперёд и лупить короткими, мощными ударами по корпусу, пока тот не сложится пополам. Тактика, к его собственному удивлению, оказалась выигрышной. Едва прозвучал медный гонг, Крас пулей рванул с места, нырнув под первую, небрежную разведку длинной руки противника, и провёл всего один, но сокрушительный удар. Мощнейший апперкот, вложенный в него всей тяжестью разогнанного тела, пришёлся точно в подбородок. Оппонент выключился мгновенно, даже не успев понять, что произошло — его сознание уплыло раньше, чем тело, обмякнув, как пустой мешок, рухнуло на уплотнённую землю ринга. Да и сам Крас не сразу осознал, что уже победил. Только нарастающий, изумлённый гул с трибун, разнёсшийся после секунды ошеломлённой тишины, вернул ему самообладание и понимание масштабов произошедшего. Быстро, почти суетливо, спровадив бесчувственное тело неофита с помоста, суровые мастера жестом проводили Лао в предназначенную для бойцов палатку, где уже пахло травами, кровью и человеческим потом.

Ли также не ударил в грязь лицом и, к облегчению Краса, одержал победу над своим противником довольно быстро, хотя и не так эффектно — чётким, отточенным броском через бедро. Последующий обязательный бой для Краса прошёл в схожем ключе: он снова выиграл нокаутом. Только на этот раз, следуя совету Пинга, он немного покружил вокруг оппонента, имитируя поиск слабых мест — спектакль для зрителей, чтобы не привлекать излишнего, подозрительного внимания к своей сокрушительной мощи. Третий, заключительный отборочный бой Крас выиграл уже не ударом, а изящным болевым приёмом на локоть, заставив противника сдаться хриплым стоном. Все титульники Шао Лань в целом отстрелялись с победами, однако у Жику и Сенчи возникли серьёзные проблемы с последними соперниками. Казалось, они и вовсе не смогут их одолеть — противники превосходили их в скорости и хитрости. Но, выложившись полностью, буквально на одном упрямстве и силе воли, они всё же выжали из себя победы, выйдя с ринга едва живыми, с трясущимися от перенапряжения руками.

После часового отдыха, больше похожего на краткую передышку перед казнью, на середину главной площади вывели десяток молодых неофитов. Площадь за время перерыва ловко переоборудовали в один большой, внушительный ринг, огороженный прочными канатами. Всех участников торжественно представили как титульных бойцов — элиту своих храмов. Затем настал момент оглашения капитанов.

Из команды Шао Лань им стал, к всеобщему изумлению, Лао. Это назначение вызвало в толпе сдержанный ропот недоумения. Все, как один, ожидали, что капитанскую повязку получит Чуй — и немудрено. Тот был отпрыском потомственной династии бойцов с врождённым уклоном на усиление тела, которое он, по слухам, буквально впитывал с молоком матери и тренировал данную бойцовскую технику едва ли не с пелёнок. Неофитом он считался лишь номинально, в силу своего юного возраста, хотя уже давно перерос это звание и мог бы сдать экзамен на старшего неофита или даже подмастерья. Выбор капитана Шао Дре также озадачил публику. Им оказался ничем не примечательный, даже заурядный молодой парень самого обычного, почти хрупкого телосложения. На отборочных боях он также не выказал каких-то выдающихся, зрелищных навыков рукопашного боя, побеждая скорее за счёт терпения и точности, чем мощи. Единственное, что настораживало и смущало Краса, — это холодный, абсолютно мутный, невыразительный взгляд его будущего противника. Казалось, парень полностью закрылся от всего мира плотной невидимой завесой и не пускал никого в свои потаённые мысли.

Первым на финальный спарринг вышел, естественно, Чуй. Как и ожидалось большинством, он расправился со своим противником с леденящей душу быстротой, проведя после серии жёстких ударов болевой приём на ногу, от которого у того хрустнули связки. Затем вышли Жику и Сенчи. А вот они, увы, не показали ничего путного и слили свои бои с удручающей скоростью, особенно Жику, который еле стоял на ногах после предыдущих мучений и проиграл чисто нокаутом уже на десятой секунде, пропустив смачный хук в челюсть.

Противником Ли оказался парень, совсем не похожий на подростка. Это было полностью сформировавшееся, коренастое тело взрослого мужчины с рельефной мускулатурой, покрытое шрамами. Щетина на пол-лица, нехарактерная для местной расы азиатов, придавала ему вид первобытного берсерка. Внушительный боец выглядел откровенно устрашающе. Их поединок длился более десяти минут, превратившись в сумасшедшую гонку на запредельных скоростях. Ни один из противников, казалось, не уступал другому ни в мастерстве, ни в ярости, ни в упорстве. Драка постепенно перешла в режим жестокого истощения — теперь победа должна была достаться тому, у кого в запасе окажется больше и силы воли, и просто физических сил. Ли сражался, словно загнанный лев, и изнурительные тренировки до полусмерти дали свои горькие плоды: после изматывающей, безостановочной рубки он сумел провести обманный манёвр, резко зашёл за спину противника и, вцепившись мёртвой хваткой, смог накинуть удушающий приём. Воспитанник Шао Дре не сдавался до последнего, бился в конвульсиях, пытаясь сорвать железную хватку, и отключился только тогда, когда в его лёгких окончательно закончился кислород питающий мозг. Такой тяжелейшей, выстраданной победой друг Краса в одиночку сравнял счёт в турнире, выжав из трибун долгожданный, оглушительный рёв одобрения.

Наконец настал миг финального боя — тот самый, ради которого всё и затевалось.

Перед выходом на ринг Лао, как и было обговорено с Пингом в их тайных переговорах, усилил своё тело ровно в два раза. Ощущение было знакомое — будто внутри запустили тихий, мощный мотор, наполнивший мышцы стальной упругостью, а сознание — ледяной ясностью.

Начался поединок, однако, довольно скучно и осторожно. Противники, словно два хищных паука, неспешно ходили по кругу, изучая, прощупывая взглядом и финтами слабые стороны друг друга: короткий, пробный выпад, низкий лоу-кик по ноге, глухая, безупречная оборона — ни одна из сторон не спешила раскрывать карты. Вот таким невыразительным, тактическим танцем пролетели первые две долгие минуты, напрягая нервы зрителей.

Затем Лао, поймав микроскопический просчёт в движении противника, удачно попал жёстким боковым ударом по опорной ноге. Тот слегка дрогнул, неуклюже отступил на шаг — и этого мига хватило. Крас вложился всем телом в сокрушительный удар стопой прямо в грудь оппонента. Тот отлетел на несколько метров, тяжело шлёпнувшись спиной на уплотнённый грунт арены. Казалось, бой был стремительно и эффектно окончен. Но не тут-то было.

Боец Шао Дре, к изумлению всех, мгновенно вскочил на ноги, будто его отшвырнула не нога, а лёгкий ветерок. Его лицо, до этого бесстрастное, сильно покраснело, наливаясь тёмной кровью — по нему пробежала волна ярости и… чего-то ещё. «Вот теперь он включил своё настоящее усиление», — молнией пронеслось в голове у Краса. И после невидимого волшебного щелчка началась самая настоящая, беспощадная мясорубка.

Парни бросились друг на друга, отбросив всю осторожность, и просто принялись избивать друг друга с первобытной жестокостью. Причём Лао в первые же секунды оказался в роли живой груши для битья. Он практически не мог ничего противопоставить обрушившемуся на него шквалу — противник молотил его короткими, точными, нечеловечески быстрыми сериями, пробивая блоки, от которых немели руки. Удары сыпались по корпусу, голове, бёдрам. Мир сузился до боли, гула в ушах и неумолимого, превосходящего его во всём темпа противника. «Так дело не пойдёт. Сожрут», — мелькнула отчаянная мысль сквозь пелену адреналина.

После одного особенно сильного, глухого удара в солнечное сплетение, от которого потемнело в глазах, Крас схитрил. Он имитировал более серьёзное повреждение, чем было на самом деле, и упал, закатив глаза. В тот же миг, пока рефери отсчитывал секунды, а трибуны ревели, он мысленно, со скоростью отчаяния, рванул во внутренний мир — тот самый, куда он уходил во время медитаций. И там, проигнорировав все предупреждения Пинга, выкрутил воображаемый регулятор с двукратного на трёхкратное усиление. Ощущение сродни взрыву окутало разум — тело наполнилось не просто силой, а бешеной, всепоглощающей энергией, от которой заболели зубы и закипела кровь в висках.

Только после усиления, поднявшись с земли уже другим человеком, картина боя развернулась на сто восемьдесят градусов. Теперь уже Лао методично, с холодной жестокостью избивал своего оппонента. Каждый его удар, каждый приём приобрёл убийственную точность и неостановимую мощь. Удар в корпус — и противник согнулся, хватая ртом воздух. Резкий апперкот в голову — голова запрокинулась. Хлёсткий боковой по печени — раздался глухой стон. Лоу-кик, почти сбивающий с ног, затем нога с разворота, едва не снёсшая голову, и подсечка, отправившая противника на спину. Лао, не теряя темпа, уселся верхом на его грудь, пригвоздив к земле, и начал наносить удары кулаками сверху — короткие, тяжёлые, монотонные, как удары кузнечного молота. Не все проходили чисто — противник, борясь с нарастающей тьмой, ещё отбивался, прикрываясь предплечьями, но это была уже агония. Все на площади, от последнего зеваки до мастера Ши Вейжа, понимали — исход боя предрешён. Оставался лишь вопрос нескольких секунд, когда пройдёт тот самый, финальный, успешный удар, который окончательно отключит бойца Шао Дре и оставит его неподвижным на холодной земле.

Но вдруг случилось то, чего Лао, при всей своей изворотливости, никак не мог ожидать и предвидеть: глаза его почти поверженного противника, до этого мутные и пустые, вспыхнули ярким, нечеловеческим оранжевым светом, словно два раскалённых угля, вставленных в глазницы. И в этот миг Крас моментально, с ледяной ясностью, понял, почему капитаном Шао Дре выбрали именно этого ничем не примечательного парня. Он был одержимым. Сущностью, демоном, духом — неважно. Именно это проклятое состояние позволяло ему двигаться с дикой, сверхъестественной быстротой и наносить удары, ломающие кости. Не тренировки, не талант — чистая, неразбавленная одержимость.

Мощнейшим, животным толчком, больше похожим на взрыв, одержимый скинул с себя обескураженного юнца и молниеносно вскочил на ноги, его движения теперь отдавали механической, неживой чёткостью. Избиение Лао продолжилось, но теперь это была не драка, а ритуал возмездия. Противник методично, с холодной жестокостью, припомнил все пропущенные ранее удары. Казалось, он наносил их зеркально, в те же самые точки, с той же самой силой, словно возвращая кровавый долг за каждую полученную оплеуху. Лао уже еле стоял на ногах, его мир сузился до вопящей боли, и неумолимого, пылающего оранжевым взгляда. Он отчётливо понял, сквозь пелену отчаяния: его сейчас попытаются не просто победить, а именно убить. Публично, на глазах у всех.

В последний, критический миг перед крахом, его сознание, ища точку опоры, отчаянно выхватило из памяти ухмыляющуюся, мерзкую рожу Тушу и его похабные тычки в ту самую, первую, унизительную тренировку. Триггер сработал мгновенно и безоговорочно. Чувство глубочайшего унижения, кипящая ярость и животная воля к жизни смели все внутренние запреты. Максимальное, запредельное, четырёхкратное усиление хлынуло в него волной белого каления, а следом, как расплата, пришла сильнейшая, раскалывающая головная боль в области затылка — пронзительный крик перегруженного ограничителя. Крас отдавал себе отчёт, что в запредельном состоянии он не протянет и минуты — тело просто разорвёт на части. Не думая, на чистом инстинкте, он собрал остатки ядерной мощи в кулак и провёл один-единственный удар. Тот самый, сильнейший удар кулаком в грудь, как тогда, в далёкий день на тренировке с Ли, когда он впервые, по наитию, открыл в себе способность усиления.

Удар прошёл со звуком, похожим на ломающееся дерево. Враг тут же, беззвучно, сложился пополам, воздух с хрипом вырвался из его лёгких. У Лао уже не оставалось ни сил, ни желания подходить и добивать. Он лишь стоял, шатаясь, и беззвучно молился всем знакомым и незнакомым богам, чтобы тот не вставал. Чтобы просто лежал и не двигался, давая ему несколько драгоценных секунд перед тем, как сознание покинет его собственное, измученное тело.

Но судьба, как всегда, оказалась злой шутницей. Сначала одержимый, издав булькающий звук, поднялся на колени. Затем, опершись ладонями о кровавую землю, сделал резкий, судорожный толчок и встал на ноги. Его движения были неестественными, будто куклой на тросах управлял пьяный кукловод. Они замерли, находясь на расстоянии десятка метров друг от друга, и встретились взглядами: пылающий оранжевый взор и потухший, полный смертельной усталости взгляд Краса. После пары секунд немого, напряжённого противостояния, одержимый завёл руку за спину — странным, вычурным жестом — и сделал резкое, хлёсткое движение в сторону Лао.

И тут мир для Краса замедлился, погрузившись в тягучее, медовое безвременье. Он увидел, как от руки противника отделяется и летит по идеальной, смертельной траектории стальной сюрикен, холодно блестя на закатном солнце. Ситуация оказалась до жути, до леденящего душу дежавю, практически идентичной той, что он когда-то чудом избежал на Земле — тот же полёт смерти, та же беспомощность. Но теперь сил увернуться, отпрыгнуть, уклониться не оставалось совсем. Его тело было пустой, выпотрошенной оболочкой. Лао, с странным чувством облегчения, просто закрыл глаза, смиренно и устало принимая неизбежную смерть, что мчалась к нему на острой, стальной грани.

Вдруг, в этой кромешной тьме за сомкнутыми веками, вспыхнул ослепительный свет. Крас распахнул глаза и оцепенел от неожиданности. Он находился уже не на залитом кровью ринге у водопада. Он стоял в знакомом, сером, пахнущем сыростью и страхом цехе. И на него по-прежнему надвигалась смерть — всё тот же летящий в лицо сюрикен, лишь теперь он был не призрачным воспоминанием, а осязаемой стальной реальностью родного мира. Однако было одно критическое, спасительное «но»: здесь, в теле землянина Сергея Кравцова, он не был измотан до предела. Он был полон дикой, кипящей энергии, только что вырвавшейся из тисков смертельного боя. То, что его настоящее тело на самом деле далеко от идеала поджарого атлета, а представляло собой потрёпанную жизнью оболочку офисного работника, он в этот миг даже не осознал. Ощущения обманывали — мышцы памяти всё ещё кричали о силе и скорости шестнадцатилетнего бойца. И когда мир вокруг, выйдя из замедленной съёмки, начал ускоряться, Крас, повинуясь вбитому в подкорку рефлексу, сделал резкое, отрывистое движение головой в сторону. Сюрикен, со свистом рассекая воздух, пролетел в сантиметре от его виска и с глухим стуком вонзился в гнилую бетонную стену позади.

Ящеролюд, чья чешуйчатая морда исказилась гримасой чистого, неподдельного изумления, замер на мгновение. Его мастерство метания снарядов смерти отточено до уровня высокого искусства. Не каждый даже опытный подмастерье, воспитанный в суровых законах межмировых столкновений, смог бы провернуть нстолько молниеносный, точечный уклон. А тут это сделал какой-то никчёмный, неопытный землянин, да ещё и в момент, когда, казалось бы, тот уже мысленно попрощался с жизнью. Это было практически невозможно с точки зрения физиологии и логики. Существо завело уродливую лапу за спину, к пояснице, где обычно крепились запасные снаряды, но нащупало лишь пустые кобуры. Сюрикены, его излюбленные инструменты быстрого убийства, закончились. Раздражённо фыркнув, ящеролюд сунул гамму (боевую косу ниндзя) за пояс и плавным, отточенным движением выхватил из ножен длинный, слегка изогнутый меч. Лезвие зашипело, выходя на свободу.

Гаммы были всего лишь трофейным оружием, добытым в одном из кровавых набегов на соседний, болотистый мир — он победил вождя местного боевого племени в ритуальном поединке, обрекая тем самым жителей целой деревни на жестокое вырезание. Пользоваться экзотическим оружием он умел неважно и носил его скорее как боевой талисман и символ устрашения для суеверных новичков. А вот в бою на мечах он был очень, очень хорош — лучший фехтовальщик в своём корпусе. Ну, а как могло быть иначе? Абы кого не отправили бы защищать честь родного склизкого мира на почётный межмировой турнир-западню.

Ящеролюд ускорился с пугающей для его массивного телосложения лёгкостью. Его тело превратилось в почти размытое пятно, из которого вырывалась серия размашистых, сокрушительных ударов, предназначенных не для фехтования, а для расчленения. Он рубил по горизонтали, по диагонали, пытаясь буквально разрезать противника пополам. Но Крас, всё ещё живущий в реальности, где его тело слушалось мгновенно и беспрекословно, играючи, почти насмешливо уворачивался от каждого взмаха. Он не отпрыгивал, а делал едва заметные движения корпусом, смещался на сантиметр, позволяя лезвию рассекать воздух у самой груди. Это была не уклончивость испуганной жертвы, а спокойная, почти высокомерная работа мастера, чьё тело помнило то, чего оно в реальности никогда не делало.

Крас, видя, что его чешуйчатый враг окончательно перешёл на меч и, судя по всему, не собирается вытаскивать свои коварные косы, на мгновение почувствовал не злорадство, а странное, ледяное облегчение. На тех безумных тренировках у водопада у него катастрофически, до истерики скверно выходило защищаться именно от гибкого, многосоставного оружия, способного бить отовсюду. Чего нельзя было сказать о фехтовании. Прямые линии, понятная механика — с этим можно работать. Вот только меч был всего один, и находился он явно не в его руках.

Ящеролюд, раздражённый промахами, начал размахивать своим ятаганом с дикой, неистовой скоростью, превращая клинок в сверкающий смертельный вихрь, похожий на лопасти безумной мельницы. Но этот демонстративный спектакль не впечатлил и не испугал Краса. Он продолжал уклоняться легко, почти лениво, как от назойливой мухи. И тогда его осенило: скорость, с которой он сейчас двигался, мыслил, реагировал — она была на порядок, на голову выше, чем у якобы элитного бойца. Страха не было. Нет, тот животный, сковывающий страх остался там, на окровавленном ринге мира Фарад, когда он стоял перед лицом одержимого и мысленно уже прощался со всем. Теперь в его сознании царили лишь холодная, безэмоциональная голова и те самые навыки, что были вбиты в его мышцы и кости за последние месяцы каторжного ада. Они работали на автопилоте, чётко и без сбоев.

Бросив быстрый, сканирующий взгляд по сторонам, он заметил под грудой обломков старой кирпичной стены торчащий, ржавый кусок арматуры длиной сантиметров шестьдесят. Это было не просто оружие — это был идеальный инструмент для данной ситуации. Лао, под присмотром садиста Шён Ти, учился парировать удары тренировочных мечей, имея в руках лишь хлипкие палочки для риса, ломающиеся от каждого сильного удара. А тут — целая, солидная арматурина, весомая и прочная.

Сделав длинный, почти акробатический прыжок с кувырком через груду мусора, он в одно движение выхватил ржавый прут из земли. Металл был холодным и шершавым, идеально ложась в ладонь. И уже им, с глухим, звонким лязгом, он начал парировать и отводить удары ятагана. Бой продолжился, но теперь это было похоже на издевательства. Прошло, наверное, полминуты, но даже этот короткий промежуток времени начал наскучивать Красу. Его враг не мог предложить ничего нового — каждый заученный взмах, каждый хитрый подсекающий удар встречался железным прутом и отбивался в сторону с такой лёгкостью, будто ящеролюд размахивал не грозным клинком, а детской игрушкой.

В какой-то момент, ослеплённый яростью и нарастающей паникой, ящеролюд совершил критическую ошибку. Он сделал длинный, отчаянный выпад мечом вперёд, всей массой тела, пытаясь проткнуть Краса насквозь. Но его когтистая ступня оступилась на скользком от грязи камне, и он по инерции пронёсся на пару шагов дальше, чем рассчитывал. Таким образом, он не просто промахнулся — он буквально пролетел мимо Краса, подставив под удар свою незащищённую спину и шею. Крас, с холодной ясностью осознав, что его противник совершил роковой просчёт, пропустил того мимо себя. Движение было отработано до автоматизма — лёгкий шаг в сторону, едва заметный наклон корпуса, точь-в-точь как у тореадора, уходящего от рогов разъярённого быка на корриде. И в тот миг, когда чешуйчатая спина, лишённая защиты, мелькнула перед ним, он без малейшего замаха, с силой разворота всего тела, воткнул рифлёный, ржавый кусок железа прямо в основание черепа врага, туда, где чешуйчатый затылок встречался с позвонками.

Удар был страшной, примитивной силы. Металлический прут, почти не встретив сопротивления кости, пробил голову ящера насквозь, вышел из левой глазницы с обратной стороны, увлекая за собой клочья тканей и осколки черепа. Эта шокирующая, брызгающая мозгом картина не вызвала у Краса ни отвращения, ни страха. В его жилах всё ещё бушевала ледяная волна адреналина и неутолённая, первобытная жажда схватки. Возможно проиграв — или всё же выжив? — в битве на Фараде, он взял сокрушительный, кровавый реванш здесь. И это было его первое осознанное убийство не просто существа, а разумного противника. Ощущение было странным — пустым и тяжёлым одновременно.

Так и простояв какое-то время в оцепенении, всё ещё находясь в шоке от внезапной, жестокой победы, Крас наблюдал, как мир вокруг начинает «сбоить». Тело поверженного врага не осталось лежать в луже крови. Оно начало терять чёткость, расплываться, словно его стирали ластиком с реальности. Вслед за ним исчезли и сюрикены, вонзившиеся в стену, и ятаган с ножнами, выпавший из безжизненной лапы. Даже та самая зловещая звёздочка, что торчала из глазницы уже остывающего трупа несчастного бездомного, растворилась в воздухе, не оставив и намёка на своё существование.

И тут Крас вспомнил слова наставника, прозвучавшие когда-то сквозь боль и усталость: «После настоящей победы над пришельцем из чужой реальности… должны оставаться трофеи. Материальный след их сущности в нашем мире». Его взгляд упал на землю у собственных ног. Среди битого кирпича и грязи лежали два предмета, которых секунду назад не было.

— Как иронично… ГАМ-М-М-МА!!!