Генерал Гизевиус получил пленку с записью беседы Черчилля и Генлейна 23 мая. Агент Грубек указывал, что после прослушивания записи посол Масарик и профессор Дворник говорили с Прагой, Дворник советовал Бенешу обратиться к Сталину, но Бенеш отклонил советы профессора.

«Тонко работает Дорн, — отметил Гизевиус, — он учел просоветские настроения профессора и решил сыграть на них. Одновременно Дорн учел и общую политическую неустойчивость президента Бенеша, его постоянные колебания. Он заставил, таким образом, Дворника пережать с просоветской ориентацией, и Бенеш, возможно, окончательно отшатнется от Москвы в самом ближайшем будущем. Да, тонко работает Дорн, и в этом его безусловная ценность. Но, раскрой я ход операции перед кем-то из наших фанатиков, хоть перед Геббельсом, тут же бы объявили Дорна врагом нации. Дело-то в итоге Дорн подвел к тому, что из-под ног наших экстремистов выбита почва. Как они могут не видеть опасности войны на два фронта! Все застит жажда мирового господства… Однако этим господам не хватает элементарного образования, чтобы помнить, как властелин мира, Римская империя, погибла под тяжестью своего собственного могущества. Вся Европа, кроме холодных славянских и северных земель, современная Турция, Север Африки — все это нужно было держать в повиновении, однако… Ни бриттам, ни дакам, ни фракийцам, ни другим неримским племенам не нравилось, что пришел чужой легионер и принудил слушаться себя. Ту же драму пережил Наполеон — это уж совсем близко в масштабах истории. Вот что такое мировое господство, если отбросить чистый лозунг. Опасное, кратковременное и разрушительное предприятие. А ведь он ведет нас именно к нему», — генерал Гизевиус подумал о Гитлере.

Утром Браухич рассказывал в лицах, что творилось в Берхтесгадене. «Эксцентрик Геббельс, арлекин Риббентроп… Мало вывести из обращения только центральную фигуру, всю эту камарилью пора разгонять. Кроме Гесса. Он, пожалуй, бесспорный лидер и разумный политик, в его руках работа всей разведки, а личный авторитет не меньше, чем у фюрера. Да и что такое личный авторитет фюрера? Всего лишь умение влиять на массы… именно на массы, но не на отдельную личность. Такие крупные личности, как фон Витцлебен, Паулюс, Герделер, Бек, эти профессиональные военные, широко образованные люди, в том числе и в области международного права, как они могут уважать недоучку, истерика, ефрейторишку, параноика? Бек было решился, попробовал объяснить ему, что есть на практике лозунг мирового господства и война на два фронта, — мгновенно был уволен из армии! Сейчас важно выйти из кризисной ситуации и ставить вопрос ребром — Гитлеру больше нельзя доверять судьбу Германии. Пока он действовал на пользу стране, это было одно, пока его программа увлекала обнищавших немцев радужными перспективами, можно было закрыть глаза на многое, и закрывали, поскольку только его программа реально обеспечивала возрождение доходов Круппу, Тиссену, Шахту и прочим. А теперь, когда на носу война на два фронта, их дивиденды тоже могут оказаться под сомнением.

Самое разумное в нынешней нечеткой ситуации, — думал Гизевиус, — это приложить максимум усилий, чтобы вопрос войны оказался отложен. Канарис прав, утверждая, что только Чемберлен способен подействовать на фюрера своей трусостью. Нерешительность и слабость Чемберлена заразительны. И его план пакта четырех с участием Муссолини… Нельзя исключать, что это лишь временная мера. Но если она окажется действенной, мы получим отсрочку, чтобы стать по-настоящему сильными и идти на Восток. Литвинов слишком навязчив со своей идеей коллективной безопасности, за которой лично я усматриваю желание Кремля сколотить против нас военную коалицию и разделаться с нами при первом же удобном случае, используя самый ничтожный повод. Восточный поход устроит всех, всех, даже Витцлебена, Герделера и меня. Либо… Ну хорошо, со своим клоуном мы справимся. А Чемберлен? Им очень недовольны англичане, которые в отличие от нас могут активно проявить свое гражданское недовольство лидером. На кого ориентироваться потом? С Чемберленом потерпит крах вся его партия. На смену придет оппозиция. Кто конкретно? Либералы, лейбористы, кто-то из трезвых консерваторов? Пожалуй, чтобы не ошибиться, надо исходить из одного: к власти придут те, кто не скомпрометировал себя отношениями с Гитлером. Значит, сэр Ванситарт, мистер Иден, даже мистер Черчилль, хотя он и консерватор. Черчилль может поддерживать Генлейна, но поддерживать Гитлера он не станет, не зря же постоянно уклоняется от посещения Германии и встреч с фюрером. Если бы Гитлер выступал только против Советов, возможно, они с Черчиллем и нашли бы общий язык, поскольку враждебность сэра Уинстона к коммунизму граничит с заболеванием, но когда Гитлер вслух говорит о мировом господстве, то есть так или иначе будет угрожать Британии, — вряд ли. Нет, — заколебался Гизевиус, — Черчилль слишком неординарная фигура, чтобы можно было выходить на него напрямую. Видимо, стоит остановиться на Ванситарте, он имеет влияние на Черчилля. И еще стоит подумать об Идене…» — Гизевиус снял трубку внутреннего телефона и проговорил:

— Гауптштурмфюрер? Не слишком ли долго вы ждете приглашения? Прошу вас… — и вдруг Гизевиус поймал себя на неожиданной мысли: «А ведь Дорн по духу наш человек… Вся его тонкая работа лучшее доказательство его полного единомыслия с нами». Но этот посыл все же следовало проверить…

Утром третьего дня после разговора с Дворником Дорну опять позвонил сотрудник германского посольства и опять объяснил, что финансовые затруднения пиллавских родственников господина Дорна требуют его непременного присутствия.

«Значит, я не смогу проводить Нину, — первое, о чем подумал Дорн, приняв вызов в Берлин. — Значит, я должен увидеться с ней сегодня».

Он позвонил в Бивер-хилл, предупредил Багратиони об отъезде. И Иван Яковлевич сам пригласил к телефону младшую дочь. Дорн понял, им позволено проститься. Следовательно, его предположения верны. Они больше не увидятся, во всяком случае до тех пор, пока он здесь. Но сколько он еще здесь пробудет? Кто знает!

Они договорились встретиться в Ричмонд-парке.

— Это хорошо, — сказала Нина, — что ты покинешь Лондон раньше меня, — она грустно улыбалась. — Мне не будет так тяжело уезжать. Ты скоро вернешься?

— Не знаю, — ответил Дорн.

Он действительно не знал. Причина вызова могла быть связана только с разработкой Дворника. Дворник, получив пленку, направился в свое посольство. Что они с Масариком могли сказать Бенешу? Прозвучало ли при этом имя шведского лесопромышленника Дорна? Конечно, СД получило радиоперехват разговора Дворника с Бенешем, уже сделаны выводы, уже оценена работа гауптштурмфюрера СС Дорна… И готовиться следует к худшему, чтоб не сказать больше, потому что Дорн очень надеялся, хотел, чтобы Бенеш после разговора с Дворником позвонил в Москву…

— Я не знаю, когда вернусь, жизнь моя… — повторил Дорн и добавил: — Да ты и не жди сильно…

Нина ответила ему испуганным взглядом.

— Вы ждете разноса, Дорн? — спросил Гизевиус полунасмешливо, когда гауптштурмфюрер появился в его кабинете. — Я анализировал вашу работу с профессором. Действительно…

— Единственное, что меня оправдывает, господин генерал, — сказал Дорн, — это заблуждение при выборе субъекта операции. Дворник оказался слишком твердолоб. Большие надежды я возлагал на то влияние, которое он получал в салоне леди Астор. Но даже те опытные и предельно осведомленные политики, в кругу которых Дворник оказался в Кливдене…

— Не оправдывайтесь, Дорн. Вам не в чем оправдываться. Искомого результата вы добились методом от противного. И это мне нравится. Никогда не любил в разведке грубой лобовой работы. Хотя как-то советовал вам не то компрометировать, не то шантажировать кого-то… А вы мыслите куда изящней… Ведь подумать только! Черчилль, враг рейха, друг чехов, осознал справедливость требования Судет! К лицу ли упорствовать Бенешу? Так легко стать политическим посмешищем. Ну, все это в прошлом. Дворник пока в Лондоне, вы с ним еще встретитесь, «дожмете» его. А я вызвал вас потому, что пора начинать исподволь и осторожно готовить новую комбинацию. Трудно пока предвидеть некоторые аспекты британской внутренней политики, но тем не менее, — Гизевиус задумался и через минуту спросил: — Что вы думаете об Идене, Дорн?

— Об Антони Идене, бывшем министре иностранных дел Великобритании? — переспросил Дорн, он удивился полярному изменению интересов шефа. — Как писала одна итальянская газета, когда Иден вышел в отставку, с Даунинг-стрит наконец-то убрали политический труп. Но я не очень уверен, что Идена можно считать политическим трупом. Он еще довольно молод, ему сорок один год, а кроме того… Отставка принесла Идену значительные лавры — он порвал с Чемберленом и, таким образом, создал себе на островах репутацию противника англо-германского сближения, более того, репутацию сторонника энергичного отпора «агрессорам», как поговаривают о нас, когда речь заходит об Австрии. Однако, когда Остмарк был возвращен в рейх, Иден публично не протестовал. Возможно, потому, что в это время находился на отдыхе во Франции. Но я полагаю, дело обстоит несколько иначе. Разногласия с Чемберленом в вопросе англо-германского сближения не коснулись существа проблемы, но резко обострились при оценке методов ее решения. Думаю, Иден не шел бы навстречу с распростертыми… Скорее, он бы филигранно обставил дипломатическую необходимость того или иного шага, чтобы она выглядела действительно необходимостью, а не уступкой.

«Исключительно точно! — поразился Гизевиус. — Нужно будет рассказать о Дорне Даллесу и Герделеру. Нужно выпускать Дорна на более высокий уровень работы. Какой полный анализ поведения Идена…»

— Иден все еще во Франции? — спросил Гизевиус, хотя отлично знал, что в момент майского кризиса Иден с женой и детьми поспешно вернулся домой.

— В Лондоне мне ничего не было известно о намерениях мистера Идена, однако на сегодняшний день, по сообщениям британской печати, экс-министр находится в Великобритании, посетил родовой замок Виндлистоун-холл, где проживают его родители и семья старшего брата.

— И как вы полагаете, — чем Иден станет заниматься теперь?

Дорн молчал. Мало того, что трудно дать какой-то прогноз, конъюнктура британской политики пока еще не слишком благоприятна для Идена, да и впечатления о его отставке слишком свежи, он не понимал, чего хочет Гизевиус.

— Одно время Иден занимался журналистикой… — осторожно начал Дорн. — Вполне можно предположить, что он вернется к этому занятию, тем более что его тесть является совладельцем солидной провинциальной газеты «Йоркшир пост» и еще в 1925 году, когда парламентская карьера Идена только начиналась, он помещал в этой газете политические обзоры за подписью «Заднескамеечник».

— Ведь у вас есть дружеские связи в журналистской среде Британии, не так ли, Дорн?

— Если вы имеете в виду обозревателя «Дейли мейл» Майкла О’Брайна, то, пожалуй…

— Я полагаю, — сказал Гизевиус, — будет крайне полезно, если О’Брайн как-то наведет для вас мосты к окружению Идена и Ванситарта, ну а хорошие знакомства там приведут и к знакомству с ними самими. Это дело не двух дней, Дорн, и даже не двух месяцев, отдаю себе в этом отчет. А пока продолжайте контролировать Дворника. Мне кажется, вам стоит начать подсказывать ему некоторые соображения по части ариизации Чехии. Кстати, вдруг Дворник посвятит в ваши беседы своих британских друзей? Как это скажется на вашем реноме?

— Не думаю, чтобы профессор стал болтать. О своем реноме он тоже заботится.

«Спасибо, он не проговорился обо мне Бенешу, — благодарно подумал Дорн. — Пронесло… Это ее любовь хранит меня, ее чистота, ее преданность, ее детская религиозность. Как она крестила меня щепоткой, когда мы расставались… Да, каждый все примеряет к своей выгоде. Лей объявил бы меня красным. Гизевиусу нравится тонкая работа, нравится, что я, по его мнению, исходил из личности Дворника… А вообще что-то, видно, изменилось. И очевидно, в высоких сферах. Уже не так интересен Дворник, о котором пекся сам Гесс. Более того, мне не предлагается поискать другого клиента вместо «неуступчивого» и «твердолобого» Дворника», и на всякий случай, чтобы посмотреть на реакцию Гизевиуса, Дорн добавил:

— А вообще, как мне кажется, Дворник собирался отказаться от продолжения своей миротворческой миссии.

— Да? — генерал не больно удивился. — Ну и отлично. Это еще раз доказывает, что вы на славу поработали со «Святым». Он понял, что его прочешские усилия бесполезны.

«Скорее, он понял, насколько бесполезно искать воду в сухом колодце», — подумал Дорн.

— Вот в таком же духе, добиваясь самостоятельного формирования выгодного нам мышления, и следует подходить к разработке новой комбинации. Ее цель та же, что и при работе с профессором, — устранение любых помех процессу англо-германского сближения, и, я хочу особенно подчеркнуть, при любых вариациях нашей внутренней политики этот процесс должен оставаться стабильным и поступательным.

— Когда я должен выезжать? — спросил Дорн.

— Когда угодно. Хоть завтра.

«Почему им вдруг понадобился Иден? Что это — переориентация всего курса в отношениях с Великобританией? Чемберлен перестал устраивать? Или это зондаж перспективы? Или вообще попытки сепаратных контактов?» — спрашивал себя Дорн. Но как бы там ни было, служебного расследования не последовало, и неважно почему, просто повезло, а завтра он уедет из Берлина и сможет проводить Нину. Нет, в Бивер-хилл ее, конечно, уже не застать, но если завтра к вечеру успеть в Дюнкерк, то… Значит, из Берлина, пользуясь благожелательным напутствием Гизевиуса, он должен выехать сегодня вечером. «Судьба на вечную разлуку, быть может, съединила нас» — вертелась строчка… Однако пока я еще в Берлине, нужно обязательно повидаться с фон Шелией».

Они встретились в курительной охотничьего ресторана у Бранденбургских ворот. Фон Шелия невозмутимо дымил гаванской сигарой. Дорн раскрыл портсигар, присел рядом с дипломатом. Коробок спичек оказался пуст, и Дорн просяще улыбнулся соседу. Фон Шелия тут же поднес зажигалку, и чужие уши лишь отметили бы благодарность за услугу:

— Спасибо за все, — Дорн имел в виду переданные ему фон Шелией материалы переговоров польских и румынских генштабистов.

Когда наконец остались вдвоем, Дорн быстро спросил:

— Что за слухи о походе на Украину? Что имеется в виду — Советская Украина или территории, принадлежащие Чехословакии, Польше, частично Румынии и Венгрии? Наше управление бурлит ими, но никто ничего точно не знает.

— Я буду вести переговоры по этому поводу. Речь идет о плане создания Карпатской Руси с дальнейшим присоединением основной украинской территории, принадлежащей Советскому Союзу. Лично я, я сам, буду вести переговоры с вице-директором политического департамента польского МИД Колыбянским. Постараюсь записать одну из наших бесед — надеюсь, итоговую — на пленку. Но как пленка окажется у вас?

Дорн на секунду задумался.

— Наверное, так… Если я сам не смогу попасть в Варшаву, к вам домой по телефону позвонит мужчина и тут же скажет, что ошибся номером. Вы тоже повесите трубку. В тот же день вам ровно в семнадцать ноль-ноль нужно будет посетить магазин мужской галантереи на Новом Свите. Мой человек сам подойдет к вам и спросит, не могли бы вы разменять пятьдесят злотых.

— И я должен буду разменять ему эту купюру? — спросил фон Шелия.

— Вы ответите: «Кажется, кроме марок у меня есть и злотые». Потом разменяете как можно мельче, чтобы удобнее было среди купюр передать конверт. Пленка должна быть без бобины, разумеется.

— Приметы этого человека?

— Пока я не знаю, кто направится к вам. — Дорн тут же подумал об О’Брайне.

В курительную вошли, Дорн погасил сигарету, поклонился фон Шелии и стремительно вышел. А фон Шелия, прежде чем уйти, дождется еще одного заядлого курильщика, заведет с ним легкую беседу, чтобы в случае необходимости кто-то мог подтвердить, что дипломат беседовал именно с ним, а вовсе не с гауптштурмфюрером СС.

Дорн поехал домой, на свою старую берлинскую квартиру, чтобы переодеться и собраться. Надо заглянуть к хозяйке, опять заплатить ей вперед, хоть и немил Берлин, отказ от постоянной квартиры в столице рейха мог бы кое-кого насторожить.

Звонок в дверь был неожидан и неуместен. Дорн отряхнул мокрые руки и, досадуя, пошел открывать. Это был капитан Редер. Лицо загорелое, обветренное. Почему это он явился без предупреждения?

— Я узнал, что вы здесь, — капитан добродушно улыбался, — и решил, что повидаться нелишне, тем более я оттуда, из Аша. Позорное отступление перед превосходящими силами противника было закамуфлировано словами о миролюбии фюрера, который раздумал начинать войну. Вот как! И почему считается, что армия состоит из сплошных узколобых ефрейторов? По образу и подобию?

— Я крайне рад видеть вас, капитан, — улыбался Дорн, — но одну минуту. — Он вернулся в ванную комнату, выключил воду, загасил колонку.

«Может быть, я смогу обратиться за помощью к Редеру, чтобы О’Брайну не клянчить командировку, в которую еще могут и не отправить? А чем мне поможет Редер? У него наверняка найдется кто-то, кто может поехать в Варшаву. Но дело в сроках, которые называет фон Шелия, — вопрос должен проясниться только в сентябре. Почему бы, действительно, не поговорить с Редером?..»

— Скажите, капитан, вы не знаете, никто не собирается в сентябре в Варшаву? Есть крайне важное дело.

— Фюреру туда еще рано, значит, я не соберусь… — усмехнулся Редер. — Но подумать можно. А что?

— А зачем мне вам объяснять, если у вас нет конкретных предложений? Вот у меня есть: хотите перекусить?

— Никогда не отказываюсь от гастрономических радостей — в мире становится все меньше удовольствий. Говорят, в армии скоро запретят употребление табака и объявят «сухой» закон. Да и к ограниченному пайку фюрер приучит нас в самом ближайшем будущем.

— Да, я знаю, опять введены карточки. И с меня удержали двухмесячное жалованье на военный заем.

— С меня удержали только месячное, потому что никто не слышал, что у меня есть лесопилка, очень гуманно. — Редер опять усмехнулся, — Патриотически внеся свою лепту в вооружение, мы написали листовку: «Хочет ли армия войны? Возможно, отдельные генералы и жаждущие выслужиться лейтенанты хотят ее, но солдатская масса не хочет». Листовка имеет большую популярность, которую не одобряет гестапо. Чем угощаете, Дорн? О, ветчина и маслины… Если у вас найдется пиво, я буду счастлив.

— Обязательно, — кивнул Дорн, доставая бокалы. — Мне очень нужен человек, — снова вернулся к поездке в Варшаву.

Редер сделал большой глоток, зажмурился от удовольствия и предложил:

— Вы могли бы довериться Борису Лиханову? Вы же знали его по Лондону. Видите ли, мы с Вайзелем давно думаем, как помочь этому человеку, он страстно мечтает вернуться в Россию. Его единственным желанием, целью жизни стало стремление заслужить прощение Советов. Но в Вене нет теперь советского консульства, везти Лиханова в Берлин мы боимся, как бы наши не принялись «проверять» его, это лишнее. В Прагу из рейха можно сейчас добраться, только если ты генлейновец. Но Варшава… Это, пожалуй, светлая мысль.

— Если Лиханов займется моим делом, я, возможно, постараюсь что-нибудь предпринять, чтобы облегчить его путь на Родину. Хотя гарантировать, как вы понимаете, капитан, не могу.

— Лиханов человек озлобленный, но с чистой совестью. Он хорошо помогает нам, мы ему верим. Твердо, он нас не продаст, и я абсолютно уверен, сделает все, что нужно, а вашего имени мы не упомянем.

«А я передам в Центр, что материалы фон Шелии пройдут через Лиханова не ко мне, а на мою запасную варшавскую явку… Что ж, есть и в этом свой резон».

Запасная явка — сапожная мастерская Яничека на Маршалковской в доме номер пять существовала на тот крайний случай, если Дорну пришлось бы бежать из рейха и скрываться. И на менее крайний — как запасной канал связи.

— Ну что ж, Редер, если бы мы с вами не доверяли друг другу… вообще стало бы невозможно… — Дорн умышленно не договорил.

— Вот именно, работать стало бы невозможно, — согласился Редер. — Лиханов не продаст нас, повторяю, — Вайзеля, Эбхарта и меня. Бывали ситуации, когда он доказывал это с высокой степенью порядочности. Да и мне как-то не хочется попасть в гестапо. И вообще, зачем мы говорим об этом? Давайте о деле.

— Лиханов должен появиться в Варшаве в магазине мужской галантереи на улице Новый Свит. Я передам ему фотографию человека, к которому он подойдет с просьбой разменять пятьдесят злотых. Вместе с деньгами Лиханов получит конверт…

— Значит, нужно позаботиться о наличии у Лиханова этой купюры, — перебил Редер.

— Разумеется, — кивнул Дорн и упрекнул себя, что упустил столь важную подробность. — После чего Лиханов пойдет на Маршалковскую, где в доме номер пять находится сапожная мастерская Яничека, попросит подбить левый каблук на сапоге или ботинке — смотря во что будет обут — и скажет: в Берлине совсем разучились делать набойки, быстро отлетают. Повторить?

— В Берлине совсем разучились делать набойки, быстро отлетают. Отзыв?

— Потому что их не делают теперь на заводах Крупна, — ответил Дорн. — Ну а если что-то случится и окажется невозможной вся затея, вы знаете мой лондонский адрес? Пошлите мне пустую открытку с видом Вены в запечатанном конверте. Я буду знать, что вариант с Лихановым отпал. Адрес напечатайте лучше на чужой машинке. Не оставляйте никаких следов.

— Это мне понятно, — кивнул Редер и начал рассказывать Дорну о последних событиях в танковых войсках, собственно, за тем он и пришел.