Штандартенфюрер СС, заместитель начальника отдела зарубежной агентуры СД, кавалер Рыцарского креста Генрих Лей с благодарностью думал о тех годах, когда он, бывший инспектор криминальной полиции Веймарской республики, рискнул — и выиграл. Рискнул, поставив на карту практически все — службу, карьеру, даже свободу, а большего он при веймарцах не имел, но, будучи членом НСДАП с 1927 года, мог и потерять, так как госслужащим тогда не рекомендовалось членство в политических партиях, тем более в НСДАП. Но Генрих Лей поставил именно на карту национал-социализма и выиграл… В полном соответствии с заверениями хромоножки Геббельса, в 1929 году это было, когда настала пора выбирать. Послужишь нам, говорил Геббельс, будешь бог, а нет — раздавим, как червя: такова была альтернатива гауляйтера Берлина инспектору криминальной полиции Лею.
Подумать только — не приди нацисты к реальной власти, он, Лей, так и сидел бы в мрачном тесном кабинетике районного инспектора полиции, копаясь в подделанных счетах владельцев дешевых кабаре, в подробностях пьяной поножовщины сутенеров, — Лей инспектировал привокзальный район, где уровень преступности никогда не падал. Сводил бы пфенниг к пфеннигу, разочарованно констатируя, что и в этом году не накопить на курортное лечение проклятой язвы… Дай бог хотя бы детей отправить на лето в Баварию, в деревню, снять там комнату с террасой и за ту же плату получать от хозяйской коровы литр молока и полфунта творога в день.
Сейчас жена и дети постоянно живут на казенной даче за Потсдамом, недалеко от Цицилиенхофа, там в поселке есть закрытый магазин, продуктами они обеспечены отменными, счет в банке растет, и скоро можно будет подумать о собственной вилле где-нибудь в Гарце или на озерах. Но, возвращаясь в новую шикарную шестикомнатную квартиру на Курфюрстендамм (когда-то, до тридцать третьего, и мечталось жить в таком районе и в таком доме!), Лей испытывал некоторое волнение, растущее беспокойство, порой безотчетный страх. Все, все сбылось, что обещал хромоногий гауляйтер. И так боязно потерять. А общая ситуация с каждым днем все неустойчивее. Генералов вымели из военного министерства без всякой оглядки на заслуги. Нет стабильности. И если бы еще не жила в Лее намять о тех старых бумагах!
Сегодня, поднимаясь в лифте, заполненном сотрудниками, спешащими к своим столам и сейфам, Лей вдруг воочию увидел постоянную причину своего неусыпного внутреннего страха — в лифт вошел Дорн. Лей отметил этаж, где Дорн вышел, — он пошел к Гизевиусу. Опять к Гизевиусу!
«Время, конечно, смутное, — подумал Лей, — потанцевали армейскую кадриль на чешских границах, разошлись… с позором… Кто знает, как обернется. Гизевиус, поди, заволновался, как бы англичане не начали обижаться, как бы «ценного кадра» не интернировали. Сам вызвал в Берлин Дорна. Говорят, в верхах скандал, фюрер в истерике из Берлина уехал. А как бы хотелось, чтобы Дорн получил хорошего пинка за последние события! Какую он пленку подсунул Дворнику в самый критический момент? В гестапо бы эту пленку передать! Чтобы там спросили, каким образом он ориентировал Дворника… А «деза» по мотивам директивы Бломберга даже не фигурировала. Тогда зачем Дорн втянул меня в ее составление, да еще на Гизевиуса сослался? Да, отношения у Гизевиуса с Дорном на зависть сложившиеся. Они крепко сошлись, хорошо спелись… Как утверждают некоторые. И если Дорну теперь путь в Англию заказан, то… То он останется здесь, под одной крышей со мной, где-то рядом, может быть, на том же этаже ему выделят персональный кабинет, как у меня, и там будет стоять сейф, как у меня, а в этом сейфе он будет держать показания Хонера против меня… Опять вечная угроза шантажа? Опять засыпать и просыпаться в холодном поту? Нет, нет… Сам я во многом виноват, я все время надеялся удавить Дорна, использовать какую-то его ошибку. Сколько же можно рассчитывать на случайность? А ведь чтобы выиграть, нужно навязать обстоятельства. Интересно, что будут делать чехи, как только им представится возможность узнать, кто и как обрабатывал посланца их обожаемого президента? — усмехнулся Лей. И ему вдруг открылся единственно возможный способ сквитаться с Дорном. — А что, если отдать Дорна чешским националистам? Уж на них-то можно выйти через абвер. Лучше даже словацким. Тем более, что будет дальше с Дворником, с президентом Бенешем, в принципе ясно. И вот комментарий к последующим событиям: «…виной всему мистическое влияние на президента Бенеша профессора-теолога Дворника, давно купленного и завербованного доверенным лицом генерала Гизевиуса офицером СД Дорном. Таким образом, Бенеш — послушное орудие Берлина». — Лею даже стало жарко. Он не заметил, что давно проехал свой этаж и лифт стоит на верхнем с распахнутыми дверями, открывая для всеобщего обозрения фигуру штандартенфюрера Лея, застывшего с оловянными глазами. Лей поспешно нажал кнопку нужного ему этажа. — И как вовремя судьба подбросила мне этого Хайнихеля…»
Обер-лейтенант Хайнихель сидел за столом, корпя над какой-то черновой работой. Ее монотонность была написана на его застывшем от скуки лице.
— Хайль Гитлер! — поприветствовал его Лей и присел на старый венский стул, притертый к конторке, возле которой ютился Хайнихель. Обер-лейтенант вскочил, засуетился, ему стало стыдно убогости своего рабочего места — да и столь высокие чины никогда, даже в лучшие времена, не наведывались к нему вот так запросто…
— Хайль Гитлер! — на пафосе выдавил он, не зная, что делать дальше, то ли садиться, то ли не сметь…
— Я к вам с одной интересной мыслью, Курт, — дружески сказал Лей, — да вы садитесь. Все, что я хочу вам сказать, не только крайне интересно, но и крайне серьезно, а для вас — весьма важно. Так вот. В тридцать втором году со мной произошла примерно такая же история. Была публикация, были обнародованы, притом, замечу, в коммунистической печати, некие материалы, касающиеся, к сожалению, деятельности многих высоких лиц, в том числе и гауляйтера Берлина доктора Геббельса. Было совершенно очевидно, что передать эти материалы в коммунистические газеты мог только я… Я тогда имел к ним непосредственное касательство по службе. Что спасло меня? Одно: приход к власти нашей партии… Веймарцы не стали бы церемониться со столь нечистоплотным сотрудником криминальной полиции, к тому же членом НСДАП. Хотя, как вы понимаете, нынешний штандартенфюрер Лей ни в чем виноват не был. Я и коммунисты? Абсурд! Однако формально, так же как и вы к архивам австрийского министерства внутренних дел, я имел отношение к этим бумагам. Повторяю, формально… Меня потом долго этим шантажировали. Знаете, кто меня шантажировал? Гауптштурмфюрер Дорн. И сегодня я подумал: а ведь происшедшее с вами, Курт, — это же полный аналог моих неприятностей. И то, что публикация состоялась в английских, а не во французских или польских газетах, тоже о многом говорит. Именно в среде британских журналистов у Дорна есть связи. У наших с вами бед общий источник, я совершенно уверен…
— Ничего не понимаю, — одними губами прошептал Хайнихель, — гауптштурмфюрер Дорн производит такое благоприятное впечатление. Невероятно… Зачем ему меня подставлять? Наши пути никогда не пересекались. Я ничего дурного… И самое главное — в Вене Дорна не было.
— Вы рассуждаете, как сущий ребенок, Курт. Простите, но я имею право выразиться так при возрастной дистанции, нас разделяющей. Дорн подставил не вас. Не вас лично. Он крушил дело, идею! — Лей умолк, глядя многозначительно и выжидающе.
Молчал и обескураженный Хайнихель. «Как же так, — думал он, — Дорна в тот момент в Вене не было… Может, кто-то из сотрудников комиссии оказался его человеком? Но доказательства? У меня нет никаких доказательств… Как нет прямых доказательств и против меня. Верно мыслит штандартенфюрер: формальный подход — вот в чем причина всех моих неприятностей, так я и наказан в общем-то формально, немного понизили в должности, и только… А ведь могли разжаловать. А вдруг Лею просто нужно зачем-то стравить меня с Дорном? Так еще попадешь в новую беду!»
— Признаюсь вам, Курт, я никогда не разделял мнения о том благоприятном впечатлении, которое производит Дорн на окружающих. Я давно его знаю, и обстоятельства, которые нас сводили…
«Почему он так волнуется? — удивился Хайнихель, когда Лей опять заговорил. — Чего он вертит туда-сюда, никак не скажет главного, ради чего, собственно, пришел ко мне? Поделиться воспоминаниями и выразить соболезнования? Мол, мы с тобой почти друзья по несчастью? Почти, да не почти… Подтолкнуть против Дорна? Предложить, как исправить мою ситуацию? Дать убедительные доказательства полной моей невиновности в деле с австрийскими архивами? Зачем я ему?»
— Вы, Курт, кажется, были в Испании? Разве мне память изменяет? Вы же работали у Франко…
— Да, и раньше в Марокко и на Канарах.
— Это я и имел в виду. Не знаю, сталкивала ли вас служба с вашим коллегой по абверу Функом. Только еще одно любопытное совпадение. Именно в то время, когда на Тенериф прибыл Дорн, Функа арестовали в тогда еще республиканском Мадриде. Сразу, после первого же контакта Дорна с Ниманом. О полете Функа в Мадрид знали я, Ниман, Дорн. А перед этим была странная по результату операция «Сиамские близнецы», которую тоже проводил Дорн.
— Да, я кое-что слышал, — кивнул Хайнихель, — был скандал… Его замяли. И сначала Дорн был не нрав, потом прав… Путаница… Как мне рассказывали…
— А, рассказывая, вам не предлагали поразмышлять, почему украденное Достом у Идена досье вдруг оказалось у итальянцев и почему Досту вдруг остались лишь странички, правда удостоверяющие, что он все же пачкал руки о кражу, но при этом полное содержание документа знал Дорн — хотя, как утверждалось обоими, и близко его не было, когда Дост манипулировал в Форин офис?
— Я понимаю вас, — сказал Хайнихель. И все-таки почему вы считаете, что Дорн оказался виновником моих несчастий? Только потому, что он, похоже, скользкий малый?
— Я же объяснил. Один почерк, одна манера компрометации, как со мной в тридцать втором. И английские газеты, в которых у Дорна есть связи. Неужели вас ничто не убеждает? Да мыслите шире, обер-лейтенант! Ничего не доказуемо, но отомстить мы должны. Теми же методами, Курт, какими работает Дорн: двойная игра, подлог, что там еще в арсенале подлецов… Ответьте, вы сможете выйти напрямик на словацких националистов? Еще лучше, на их террористические группы?
— Разумеется, у меня там есть свои люди, но самые надежные для такого дела — это, конечно, оуновцы.
— Передайте им фотографию Дорна. Нужно пустить за Дорном дурную молву. Врите, сколько воображения хватит. Можно сказать, что за прогерманскую обработку Бенеша Дорн перевел на имя Дворника огромную сумму, называйте любую с пятью нулями… И вы знаете, как Дорн станет спасать свою шкуру, когда им займутся ваши люди? Я убежден, он обязательно расскажет о своей роли в спасении Шушнига от суда, о том, как добыл показания Планетты и передал их английским журналистам. Только ради этого стоит заняться Дорном. Ваши люди зафиксируют его слова, передадут их нам, а мы передадим Дорна в гестапо. Вот ваша реабилитация, Курт.
Лей понял, колебания Хайнихеля кончились. Перспектива ценой жизни Дорна выправить собственную карьеру, бесспорно, увлекла его даже сильнее, чем уверенность Лея, что именно Дорн загнал Хайнихеля в тупик.
«Если Дорн замаран, ему только поделом, — успокаивал Хайнихель свою совесть, — если чист, с ним будет все в порядке, я же не отдам приказа расправиться с ним, я только попробую выбить у него информацию о показаниях Планетты. Будет не о чем говорить, так я сам и приму меры, чтобы Дорн не предъявлял претензий. Найдется на кого свалить…»
К Лею Хайнихель забежал под вечер, доложил, что дело завертелось: «На парней из Ужгорода уже вышли доверенные люди нашей группы абвера… Возможно, столкуются быстро».
Когда рабочий день закончился, Лей вышел на улицу и вдруг изумился — в Берлине лето. Словно оно пришло впервые за эти четыре года. Вдруг почувствовал, как легко дышит, легко двигается… Отпустил машину и не спеша пошел в толпе берлинцев. На углу Александерплац купил букет нарциссов. Вспомнилась старая индийская сказка о цветке Наргис и повелителе пчел Бамбуре. Конечно, он, штандартенфюрер Лей, далеко не принц Бамбур, но и в его сединах есть своя привлекательность. Сейчас он явится домой, вручит нарциссы Юте, экономочке двадцати с небольшим лет, намекнет, что, коль скоро они, мужчина и женщина, по воле обстоятельств, заставляющих хозяйку пасти детей на даче, живут под одной крышей… не пора ли им взглянуть друг на друга по-иному? И он не только хозяин, и она не только экономка. Давненько Лея не тянуло на любовные эскапады, но почему бы и нет? Поужинают вместе, он станет ухаживать за ней за столом, а потом… Лей всегда потом крепко и спокойно спал.