Гитлер был в ярости. Он кричал и топал ногами. Понятно было лишь одно слово: «Предатели!» Пинками разбросал кресла, разбил на ходу хрустальный графин с бокалами, потный и красный выскочил из кабинета. Его обманули!.. Франция грозит мобилизацией, англичане тоже, видите ли, не могут остаться в стороне. Но ведь они развязали руки Сталину, и тот вправе выступить на защиту чехов… Если уже не выступил…

В десятом часу вечера Гитлер уже был в Берхтесгадене, на своей вилле. У него повторилась истерика, лицо стало красным и неузнаваемым. Он никого не хотел видеть, даже фройлен Браун. Захлопнул за собой дверь в столовую и остался наедине с готической мебелью, саксонским фарфором и дрезденским серебром в шкафах. Долго сидел, не зажигая света. Он впал в прострацию. Ну почему, почему так все хорошо началось, когда его, своего сына, приветствовал народ Линца, когда он вышел на балкон Венской ратуши. И все так паршиво… Но почему, почему нельзя расстрелять личного врага Шушнига как политического преступника, из-за которого пролилась австрийская и германская кровь? Это неугодно мировому общественному мнению, оказывается… Клерикалам, газетчикам… А при чем он, фюрер немецкой нации? Как Шушниг крутился тут, в столовой, как цеплялся за свой шанс… Все равно он в Дахау… Теперь вот это. Ему не захотели отдать Чехию. Отдали же Австрию. Что теперь помешало? Чего они испугались? Или они рассчитывают, что он не рискнет на войну? Ну подождите… Как только будет достаток сил… как только…

Снизу послышался шум, свет автомобильных фар мазнул по окнам. Кто там еще? Хочется только одного — покоя и уединения. Никто не должен видеть его раздавленным! А ведь гороскоп на эти три месяца вполне благоприятствовал. Неужели астрологи стали обманывать из страха перед его волей, его властью? Негодяи!

Скрипнула дверь. В темноте забелела блузка. Ева… Он сделал ее здесь хозяйкой дома, ибо перед берлинцами и мюнхенцами фюрер должен выглядеть аскетом, целиком посвятившим себя только интересам нации. И теперь она тут живет уединенно и скорбно, бедняжка…

— Ты позволишь мне зажечь свет, Ади? Тебе необходимо подкрепиться. Я сама приготовила салат, совсем легкий…

«Она сама приготовила… Милая…» — Гитлер растрогался, хотел что-то ответить, а вышел лишь жалобный стон. Браун вздрогнула, ее потянувшаяся к выключателю рука остановилась. Когда он так стонал, бывало страшно. И она отпрянула, не успев взять себя в руки, — вдруг вспыхнула настольная лампа, она увидела его лицо. Бледное, бессмысленное, какое бывает у мертвецки пьяных людей. Она не знала, с чего начать. Поставила перед фюрером еду и сказала как можно мягче, чтобы он не заметил ее испуга:

— Ади, приехал Гофман. Давай сфотографируемся. Ты ведь любишь фотографироваться.

С минуту Гитлер молчал. Потом вдруг словно кто-то повернул выключатель — его взгляд стал острым и напряженным. Спросил резко:

— А Риббентроп? Где Браухич? Гесс? Геринг?

«Люди не лгут, когда уверяют, что он мессия… — подумала Браун, благоговея. — Он читает в мыслях, он видит сквозь стены…»

— Они здесь, Ади, дорогой… — прошептала с придыханием. — Только тебе необходимо подкрепиться.

Фройлен Браун всегда, когда Гитлер приезжал навестить ее, старалась играть роль кроткой, заботливой, преданной жены, как она себе это представляла по геббельсовским радиопередачам и кое-каким сохранившимся с детства воспоминаниям о матери и отце — школьном учителе. Фройлен Еве казалось, фюрер оценит ее кротость, заботливость, преданность, ее стремление к образцовой немецкой семье, несмотря на грех, который их связывает, оценит и сделает наконец женой. Это была огромная мечта — называться фрау Ева Анна Паула Гитлер.

Фюрер поковырял цветную капусту, перемешанную со спаржей и яичным желтком, но есть не мог — покоя нет, какой уж там аппетит… А эти тупицы и подлецы, значит, явились. Хорошо, что приехали. С повинной… Значит, чувствуют… Хорошо.

Гитлер вспомнил свое состояние — постарался вернуться к нему, чтобы видели, до чего он доведен, до какой крайности, и задумались, кто виноват, — и он сделал это актерски точно. Заметил, как расширились в ужасе глаза Евы.

— Тебе плохо, мой фюрер? — взяла его руку, но сосчитать пульс не смогла, ее собственная рука дрожала, сбивала с ритма.

И в этот момент вошли они.

Гитлер обвел их взглядом умирающего орла — из-под век.

— Это мой единственный друг, — слабый кивок в сторону Евы, — фройлен Браун должна быть удостоена звания друга фюрера. Идите, фройлен Браун, вы и так много для меня сделали. Обо мне теперь позаботится Рудольф, старый соратник по моей борьбе, — взглядом позвал Гесса. Но жалкой позы, когда Ева ушла, не изменил. Тихо спросил:

— За что? За что это мне? — показал дрожащей рукой на листки с текстом английского заявления, брошенные врассыпную на темный глянец большого обеденного стола. Этот документ они должны узнавать издали.

— Это безусловное отступление Чемберлена от прежних позиций, — за всех ответил Геринг, и голос его был тверд. — Он испугался русских, он хочет решить все тихо, а ему не дали времени, чтобы уломать Бенеша, вот и все. Не стоит так расстраиваться, мой фюрер.

— Не-е-ет!.. — Гитлер замотал головой. — Не-е-ет!.. Если я не боюсь воевать, если я не страшусь русских, почему должен бояться Чемберлен? Не он же рискует жизнями людей, сынов своего народа.

Гесс успокоился. Если он начал о сынах народа, со здоровьем не так уж скверно.

— Не-е-т… Чемберлен — предатель, и мы должны его наказать!

— Первое впечатление, — сказал Гесс, — только первое впечатление. Просто нам дали понять: со стороны виднее — пока мы не можем. А разве мы можем, Браухич?

— Честно говоря, — проскрипел от двери генерал, — мы в настоящее время не в состоянии справиться даже с одной Чехословакией. Это я говорю со всей ответственностью. Я, к сожалению, не знал, как плохо обстоят дела на Вильгельмштрассе. Сам по себе план «Грюн» предусматривает любой поворот событий, выводит на любую стратегическую прямую. Кейтель прекрасно отрабатывает бумаги. Но… — Браухич осмелел и сделал шаг вперед, — он был рассчитан на молниеносный удар по противнику после периода дипломатических переговоров, постепенно ведущих к кризису и войне. Постепенно! То есть переговоры должны зайти в тупик, из которого выход лишь однозначный… Но болтовня наших дипломатов, — Браухич покосился на Риббентропа, — к такому кризису так и не привела…

Для себя Браухич нашел того стрелочника, которого можно подставить фюреру. Из-за этого чурбана, который действительно, может быть, родился с уникальными рецепторами языка, чтобы идеально дегустировать вина, закачалась его безупречная карьера военачальника на самом пороге шестидесятилетия. Это не военные, это дипломаты во всем виноваты. Не достаточно подготовили обстановку, вот и результат. Кому, каким образом, почему пришло в голову заменить фон Нейрата — профессионала, умницу, гибкого политика — этим долдоном, о котором даже его собственная теща говорит, что самый глупый из ее зятьев вдруг стал самым знаменитым! У него же нет вкуса к политической интриге, нет нюха на изменения внешнеполитических настроений!

Они стояли над полулежащим Гитлером, как консилиум врачей, готовых в борьбе за жизнь больного упрекать друг друга в неумелом лечении. И Браухич обратился к Риббентропу почти отечески:

— Ну неужели вы считаете, Иоахим, что, кроме абвера и СД, других разведок в Европе не существует или они напичканы сплошными дураками? Неужели вы предполагаете, что нет ничего тайного, что не стало бы явным? А ваша закулисная игра страдала таким отсутствием настоящей режиссуры, что…

— Что из нее даже приличной пропагандистской кампании не сделаешь, — неожиданно поддержал Браухича Геббельс.

— Вы тоже много ошибались все это время, дорогой рейхсминистр, — язвительно перебил его Гесс. — Зачем было устраивать в печати травлю чехов, зачем объявлять Чехословакию центром красной опасности, если каждый мальчишка знает, где этот центр. В Москве, а не в Праге. Вы просто игнорировали реальную обстановку. И эта антисоветская кампания… — Гесс поморщился. — Зачем? Чтобы раздразнить Сталина? А если бы он, не спросясь поляков или румын, пошел бы себе и пошел отвечать на ваши оскорбления? В каком глухом лесу вас следовало бы искать, а, Йозеф?

Геббельс исподлобья тяжело глянул на Гесса — легко издеваться, будучи наци-2!

— Было очень глупо со стороны министерства пропаганды, — продолжал Гесс, тоже нашедший своего стрелочника, вот этого, колченогого, — заставлять общественность думать, будто СССР бросил чехов на произвол судьбы, на милость рейха, в то время как он действует самым решительным образом. И войска, и делегации, и выступление Литвинова в Женеве… Русские…

— Не говорите мне о русских! — вдруг взвизгнул Гитлер. — Не надо! А чего добился ваш патриарх Мирон? Я не зря не люблю попов! Я презираю… Мирон трясся в Варшаве за свою румынскую шкуру!

Воспользовавшись ссорой, Браухич уютно устроился в кресле и подал голос из его глубины:

— Мирон не мог ничего добиться. Советы сильны, опыт войны у них свеж, войны, которую они, голые и босые, двадцать лет назад блестяще выиграли у царской армии и армий всей Европы. Нелепо сбрасывать со счетов русских с их мощью. Если только пересчитать солдат, которых они могут единовременно поставить под ружье, то даже с аннексией всей Чехии, не только Судет, нам будет трудно догнать их. Риббентроп должен сделать все, чтобы нейтрализовать русских!

Риббентроп сказал первое, что пришло ему в голову:

— Меня упрекают в плохой дипломатической подготовке плана «Грюн». А Генлейн? Ему сейчас самое время как следует надавить…

Браухич вдруг побагровел:

— Три месяца мы только и занимаемся тем, что заставляем кого-то давить, а кого-то вырабатывать мнение. В результате твердо выработанное мнение изменяется за какой-то час. Содержание заявления диаметрально противоположно тому, о чем Чемберлен распинался в доме леди Астор. А давление… Давление Генлейна… Зачем мы связываемся с этими националистами? Они портят все дело. Зейсс-Инкварт хоть вовремя остановился. Но на что способен Генлейн в борьбе за личную власть, никто не знает! Он ведь совсем недавно был в Лондоне.

— Пустое! — махнул рукой Геринг. — Но с Генлейна не надо спускать глаз, это верно. И вообще, зачем нам Генлейн? Он должен расшатывать чехословацкое государство изнутри. На мой взгляд, он делает это непрофессионально.

— Верно, — вступил Гесс, присев на краешек дивана в ногах у фюрера. — Генлейн уже лишняя фигура. Хватит жаловаться на судьбу «несчастных» судетских немцев, хватит вымаливать уступки! Бенеш оказался умнее Шушнига. На муниципальных выборах треть немецкого населения проголосовала против Генлейна и вместе с чехами дала большинство голосующих против немецкой партии. Надо договариваться с Лондоном. Если Бенешу прикажут англичане, он сдастся. У англичан против Бенеша свои серьезные возражения. Он слишком демократ, для того чтобы быть соседом красных.

— Не знаю, — пожал плечами Геринг, — как англичане станут приказывать Бенешу, не представляю.

— Чемберлен ведет двойную игру, я вынужден это признать, — наконец заговорил Риббентроп. — Герцог Гамильтон — мой старый друг. Я полечу к нему, он не обманет, разъяснит и поможет. Я недавно по дешевке уступил ему целую партию малаги. Причем в бочкотаре. — Риббентроп состроил многозначительную мину.

Браухича передернуло. Он скорбно заломил руки и тихо сказал:

— После аншлюса народ безгранично уверовал, что фюрер все делает без войны. За все, что делает фюрер, народ не платит кровью. Люди ждут, когда мы выдворим из Чехии, Богемии, Моравии славян, когда эти плодородные земли заселит наш крестьянин и немцы накормят детей. А что вы скажете народу, Иоахим? Про партию малаги для английского герцога? Нашему народу ваша малага не нужна, наш народ пьет шнапс, а пшеничные поля там… — Браухич махнул рукой куда-то за горы.

И вдруг глаза Риббентропа радостно засияли. Он наконец что-то сообразил:

— Я принимаю ваши обвинения в дипломатических ошибках, — почти весело сказал он Браухичу, — но хочу указать и на ваши. Вы первый испугались русских. Но почему бы вам в таком случае не договориться с японцами, чтобы они вцепились в пятку белому медведю? Нам тогда будет легче, медведь наверняка отвернет от нас свою большую морду. Если хотите, я сам сделаю несколько намеков японскому военному атташе.

— Слушайте, это же программа нейтрализации русских! — воскликнул Геббельс. — Это же…

Гитлер сделал знак рукой, которая всего минуту назад безжизненно висела. Все поняли, он хочет обдумать слова Риббентропа, и примолкли. Только Геринг зашептал Гессу:

— Японцы — хорошие солдаты, русские могут надолго увязнуть в дальневосточном конфликте, им нечем и некогда будет помогать союзникам. А там, глядишь, и союзный договор перестанет существовать. Вот что нужно сделать непременным условием для Бенеша: разрыв договора с СССР, самым непременным образом.

— Я был сердит на вас, Риббентроп, — наконец тихо сказал Гитлер, — но вы подали дельную мысль. И совсем нелишне переговорить в этом же ключе с маршалом Маннергеймом. Возьмите это на себя, Геринг.

— Так точно! — откозырял тот и добавил благодушно: — Вот это уже дело. Все стало на свои места. Мы преодолеем неблагоприятное стечение обстоятельств. Поход на Вену не повторился, как ни жаль. Но… мой фюрер, я привез нового астролога, очень знающий человек. Грек. Вам помочь подняться, мой фюрер?

Но Гитлер встал легко. И, пригласив Геринга с собой, направился к двери.

«Хорошо живется Герингу, — думал Гесс, глядя в широкую спину рейхсмаршала, это оттого, что у него здоровый желудок, печень хорошая. И он в тонусе. Умеет отметать неприятности. Наверное, Гитлер любит его еще и за легкий нрав. У кого еще из нас легкий нрав? Как пауки в банке. Борман уже давно готов выпустить мне в спину порцию яда. И Геббельс был бы не против. Гейдрих… Вот Гейдрих меня понимает, потому что у него действительно светлая голова».

«Какая глупость эти звезды! — ворчал про себя Браухич. — Но если они этому истерику вместо валерьянки, что ж, пожалуйста, только бы они ему не предсказали изменение штабных планов. Хлопот не оберешься».

«Я напишу так, — быстро соображал Геббельс, — примерно так: если судьба отступила, она испытывает на прочность. Мы прочны в своем стремлении к счастью… А Риббентроп, Браухич прав, действительно путает политику с торговлей шампанским. Ему важно околпачить противника. Но со мной это ему не удастся».

«Пронесло… — радовался Риббентроп. — А что я мог сделать? Это курс на одурачивание. Дураков легко одурачить. Но есть и умные люди. Слава богу, что вся эта история русских коснулась только косвенно…»

Гитлер вернулся другим человеком. Он был как всегда. Деловит, уверен, голос романтически приподнят, жесты пластичны и точны.

— Господа! — все поднялись со своих мест. — Господа, Генлейн будет продолжать переговоры с Бенешем. Его звезда близка моей, хотя ее блеск заметно тускнеет. Я же преисполнен решимости добиться, чтобы Чехословакия исчезла с карты Земли. Звезды сказали, только это исчезновение обеспечит Германии тыл для наступления на Восток и для наступления на Запад, против Англии и Франции: они сегодня предали меня и должны за это поплатиться. Меня нельзя убить или предать. Меня хранят звезды! Нужен новый вариант плана «Грюн» — это касается вас, Браухич, вас, Геббельс, вас, Риббентроп. Рейх должен выступить и победить! А теперь, господа, примем приглашение фройлен Браун на скромный товарищеский ужин.

Геринга едва не перекосило: он терпеть не мог вегетарианских блюд.