Все утро леди Астор провела у телефона. Нужно же срочно что-то делать, и не что-то — принимать самые решительные меры! Подумать только, две армии стоят друг против друга! И как неудачно… Как не вовремя! Для Германии это просто опасно. Что бы ни кричали о внутренних неурядицах в России, русские подомнут немцев, только кости затрещат. Необходимы самые действенные меры! Пусть они противоречат всему, что говорилось прежде, но ведь если Гитлер не уйдет из Аша, не уберет от чешских границ армию Кейтеля и Бенеш скажет свое слово… страшно подумать!

Так леди Астор и говорила, набирая один номер за другим, приглашая дипломатов, членов парламента, министров — Хора, Галифакса, Купера, Инскина, журналистов центральных газет — на завтрак «не для печати». И не в Кливден, а сюда, на Сент-Джемскую площадь, 4…

Первым приехал Галифакс.

Он прошел прямо в кабинет лорда Вальдорфа, чтобы поговорить без посторонних. Леди Астор, повязывая на ходу кружевной передник — на завтраках «не для печати» она всегда сама угощала гостей, чтобы они ценили ее заботу, ее дом, в котором только и находятся благие исходы любых острых ситуаций, — поспешила послушать, о чем они станут говорить, ведь каждый час нынче меняет ситуацию в корне.

— Гендерсон уже запросил Риббентропа о характере военных приготовлений на чешской границе, — отрывисто говорил глава Форин офис, — и Риббентроп нагло врал, что эти военные мероприятия носят обычный характер. Как будто мы не знаем, что в Аше они уже наделали дел. Гендерсон дал ему понять, что не в интересах Германии развивать конфликт, который может привести к общеевропейской войне. И Риббентроп начал грозить! Грозить нам! — глаза Галифакса, довольно сдержанного человека, гневно сверкнули. — Он позволил себе заявить, что именно мы будем виноваты, если война развяжется.

— И прекрасно, — решительно заявила леди Астор, отбирая у мужа бутылку виски, что за дурной тон — предлагать с утра спиртное! — Пусть грозит. Чем хуже, тем лучше. Зато нам не придется объяснять наши действия. Теперь мы встанем на сторону чехов.

— Но это будет противоречить всему, о чем мы только что договорились… — оторопел Галифакс.

— Ничего подобного. Вот посмотрите, — заверила министра леди Астор. — Надо только дождаться Невилла.

Чемберлен опаздывал. Все уже отпили для приличия по глотку кофе, и поверх мейсенских тарелок уже легли блокноты и записные книжки журналистов. Джефри Доусон выложил свой толстый гроссбух, в который обычно заносил тезисы для политических обзоров «Таймса». И сейчас он убеждал коллег:

— Мы должны ратовать за демобилизацию чешских войск, мотивируя это необходимостью лишить Гитлера предлога для нового выступления. Начиная эту кампанию в печати, следует иметь в виду… — и в эту минуту в столовую зашел Чемберлен.

— Он сдает не по дням, а по часам, — шепнул О’Брайну его сосед слева Уильям Прайс, которого стали приглашать к Асторам после того, как он проинтервьюировал Генлейна. — Мне говорили, у него рак.

Чемберлен и впрямь выглядел бледнее обычного, под глазами набрякли темные мешки.

— Жаль старика, — ответил О’Брайн, — пора бы ему подумать и о себе.

Чемберлен суетливо занял свое место за столом, переложил туда-сюда салфетку, окинул усталым взглядом собравшихся. Леди Астор сама налила ему шоколад и сливки.

— Я вынужден констатировать тяжесть момента. — прервал Чемберлен возникшее при его появлении молчание. — Безрассудная позиция Бенеша поставила мир на грань войны. Только враги могли подстрекать чехов не уступать ни на дюйм. Но мы друзья этого народа, и наш долг помочь ему. Поэтому я должен признать, а признав, убедить Бенеша, что человеческая порядочность и простая справедливость требуют, чтобы чехи пошли на уступки. Искусственно образованные границы Чехословакии действительно требуют пересмотра. Я не возражаю против аннексии Судет, поскольку это справедливо.

Леди Астор подумала, что, хотя сегодня премьер несколько иначе мотивирует передачу Судет, он не отклонился от главного. Ей стало спокойнее. Она только сожалела, что сейчас Чемберлен не развивает свою блестящую идею о возможности — при разрешении судетского вопроса — заключить общеевропейский договор между Англией, Францией, Германией и Италией, это же весомое обоснование необходимости передачи спорных земель рейху. Когда Невилл сообщил о ней в Кливдене иностранным журналистам, они ему рукоплескали. Впрочем, Нэнси не всегда понимала англичан. У них случаются такие причуды, они попросту не умеют откровенно бороться за громкий успех, это почему-то считается неприличным.

— Все эти дни я обдумываю вопрос о плебисците в районах Чехословакии с преобладающим немецким населением, — заговорил лорд Галифакс. Я начинаю приходить к мысли о крайней целесообразности для президента Бенеша самому официально выдвинуть такое предложение, не откладывая дела в долгий ящик.

— Но если Гитлер вопреки здравому смыслу начнет широкие военные действия? — спросил Доусон. — Именно аналогичный призыв Шушнига спровоцировал Гитлера.

— Мы драться не будем, — решительно ответил Чемберлен.

— Я не знаю, — пробормотал сосед Доусона Джозеф Кеннеди, — не знаю, есть ли на свете что-то такое, за что премьер готов был бы драться… — но его услышали. Доусон только выразительно повел бровью, а леди Астор отвернулась — неужели Джо считает, что у сэра Невилла уж совсем нет идеалов…

— Экспансия Германии в сторону Чехословакии, Венгрии и Балкан неизбежна, я согласен с премьером, — проговорил военный министр Хор. — Нам надо с честью продержаться в этой неблагоприятной ситуации.

— Я смотрел бы на вопрос иначе, — перебил его Доусон. — У Бенеша под ружьем весь народ, а за спиной — Сталин. С такими двумя козырями от него можно ждать любых сюрпризов. Бенеш ненадежен. Он то с нами, то уходит из-под контроля.

— Вот это-то и страшно! Этому и надо помешать! — выкрикнула леди Астор. — Я говорю, нужно остановить Бенеша, остановить Гитлера, любым способом…

Чемберлен не счел нужным отреагировать на слишком страстный всплеск Нэнси. К тому же на три часа в палате назначены дебаты. Оппозиция начнет бушевать не менее темпераментно, чем миледи. Придется бросить козырь, хоть и не крупный.

— У меня есть надежный способ остановить Гитлера и подчинить Бенеша, — сказал он после выразительной паузы. — Но пока я не считаю возможным широко говорить об этом плане. Он вряд ли реален до урегулирования сегодняшних проблем. А вы знаете, я не занимаюсь прожектерством. Политика — это искусство возможного.

Нэнси успокоилась, припудрилась, принялась обносить гостей печеньем, однако бросала на премьера такие требовательные взгляды, что он понял, она ждет, и опять заговорил туманно и неопределенно — рано, очень рано еще открывать все карты.

— Что касается господина Гитлера… Лично я готов показать ему всю привлекательность возможности решить вопрос эволюционно. Эволюция… На ней крепится мироздание, как утверждает покойный мистер Дарвин… — премьер попытался сострить.

О’Брайн вышел на Сент-Джемскую площадь голодный и злой. Разумеется, британское лицемерие давно вошло в поговорку, но существуют же пределы! Не до шуток, честное слово! В центре континента стоят две армии — одно слово, и они сойдутся.

О’Брайн договорился с Дорном встретиться в палате в половине третьего — достал для него гостевой билет на галерею. Но пожалуй, есть смысл увидеться пораньше.

Чуть больше года назад они с Пойнтом размышляли, кто же такой Дорн и как использовать его в своих интересах — он же явно связан с разведкой. Теперь же неясно, кто кого использует: то ли О’Брайн Дорна, то ли Дорн О’Брайна. Кажется, обоим достаточно открывшегося взаимопонимания на основе той простой мысли, что, если не остановить поток лжи и лицемерия, который плывет из Кливдена и Даунинг-стрит в океан мировой политики, если не раскрыть перед общественным мнением суть заговора, творимого под сенью парламента, война действительно окажется не за горами.

Из своего клуба О’Брайн позвонил Дорну в контору.

— Мистер Дорн на переговорах, — ответил служащий тоном пресс-секретаря Форин офис.

— Когда мистер Дорн освободится, — настойчиво сказал О’Брайн, — попросите его до двух часов позвонить в клуб «Этенеум» мистеру О’Брайну.

Дорн приехал в «Этенеум» около часа дня. Выглядел он усталым и очень расстроенным. Таким, пожалуй, О’Брайн никогда еще его не видел.

— Я рад, Майкл, что мы увиделись до дебатов. Я действительно был на одной крайне интересной встрече. Позвольте, я не стану называть людей, с которыми имел дело, важно, что, как я понял, в случае аннексии чехословацкой территории английская собственность в этих областях, возможно, будет передана Германии.

— Ничего не понимаю… — О’Брайн с трудом верил в слова Дорна. — Логичнее рейху предложить нам чешские активы. А получается, что это мы собираемся приплатить Гитлеру за его разбой.

— Майкл, все, о чем я догадываюсь, — попытался объяснить Дорн, — держится в глубокой тайне. Но вокруг вопроса о признании Германией австрийских долгов уже началась довольно некрасивая возня, в которой немцы готовы пустить в ход и шантаж, и угрозы. И я боюсь, по займам Дауэса и Юнга ваши банки понизят процент. Вот откуда мои предположения, тем более разговор о британской собственности в Чехословакии уже возник…

— Любопытно… — процедил О’Брайн сквозь зубы.

К их столику подошел официант.

— Мистер О’Брайн, вас спрашивает джентльмен, вот его карточка. Проводить его сюда? Понадобится еще один прибор?

О’Брайн заглянул в протянутую визитку.

— Пойнт, — пояснил Дорну и распорядился: — Да, мой гость будет завтракать.

По клубным правилам, официант сначала дополнил сервировку, а уже потом отправился в специальную комнату, где, согласно все тем же правилам, до получения приглашения члена клуба выдерживались гости, зашедшие без предварительной договоренности.

Пойнт подлетел к столику с таким возбужденным выражением лица, словно только что выиграл парусную гонку.

— Господа, я искал вас, вас обоих, это сенсация! Майкл, даже с опозданием, но палата должна отреагировать. Посмотри, — он протянул свернутую трубкой канадскую газету «Монреаль дейли стар». — От четырнадцатого мая, — пояснил со значением, еще непонятным О’Брайну и Дорну.

Майкл принялся читать вслух статью под заголовком, отчеркнутым красным карандашом:

— «Я в состоянии изложить то, что безошибочно может быть названо официальной точкой зрения… англичан в отношении Чехословакии. Достоверность того, что я излагаю, не может быть оспорена. Очевидно, что наиболее опасным местом в настоящее время является Чехословакия. Что официальные британские лица думают по этому поводу? Они считают, что существует очень незначительная опасность войны в Европе в ближайшем будущем. Вряд ли что может быть яснее, чем то, что англичане не намереваются воевать из-за Чехословакии. Пересмотр границ может оказаться целесообразным. Меньшая, но более сильная Чехословакия возникнет вместо прежней… Чехи должны быть реалистами и пойти на соглашение с немцами без войны».

Пойнт, мимикой подчеркивая наиболее важное из прочитанного, с аппетитом уминал ветчину под смородиновым соусом.

— Так… — О’Брайн свернул газету. — Сегодня я уже слышал подобные высказывания… Однако был склонен думать, что это события последних дней обратили нашего премьера в панику, и он готов схватиться за любую соломинку, лишь бы пучина войны не затянула. А оказывается, все решено заранее. Вот подлость! Джек, откуда информация поступила в Канаду, ты знаешь?

— Там все сказано. Глянь на подпись — Джозеф Дрисколл. Я слышал, он чуть ли не приятель мистера Чемберлена. А 10 мая, по слухам, в Кливдене Нэнси Астор кормила своей жареной селедкой американских и канадских журналистов. На этом завтраке Чемберлен и высказался. Более того, он объяснил, что раздел Чехословакии необходим для заключения четырехстороннего договора между Англией, Францией, Германией и Италией. И за язык его при этом, насколько мне известно, никто не тянул.

«Уж не на это ли он сегодня намекал? — подумал О’Брайн. — Позаботился, однако, о своей репутации».

— Если бы мы узнали раньше… — проговорил Майкл с досадой. — Это скандал.

— Так и надо его устроить! — запальчиво подначил О’Брайна Пойнт. — Сколько можно спускать…

— Джек, я возьму газету. Я должен показать ее Мандеру. Ты помнишь его?

Пойнт кивнул.

— Меня удивляет, — вмешался Дорн, — что Дрисколл объявляет капитулянтство официальной позицией британского правительства. Кто же кого обманывает? Дрисколл своих читателей или Чемберлен свой народ?

— Ваша прямолинейность, Роберт, удручающа, — вздохнул Джек Пойнт.

О’Брайн болезненно сморщился.

— Майкл, — повернулся Дорн к О’Брайну. — Дворник сегодня обязательно будет в палате?

— Я сделал для этого все, — равнодушно отозвался тот.

— Что ж… Значит, и мы должны сделать все, — уверенно заговорил Дорн, но его лицо вдруг стало таким, словно он уже ни на что не надеялся. — У меня есть сюрприз для профессора. Вряд ли он ему понравится, но произведет отрезвляющее впечатление. И если к моему сюрпризу вы добавите эту публикацию, а к ней приплюсуется несколько вопросов депутата Мандера мистеру Чемберлену, уверен, мы сможем повлиять на ситуацию. Но если и тогда Дворник ничего не поймет… Не убедит Бенеша сделать решительный шаг…

— Да не переживайте так, — участливо ответил ему О’Брайн. — Мы их одолеем, если не сегодня, так позже… К тому же… Да что с вами, Роберт? На вас лица нет.

«Неужели Дорна так потрясла двойная игра наших политиканов? — удивлялся О’Брайн. — Всегда считал, что у него крепкие нервы. Ведь он преотлично знает цену всему, что происходит…»

— Пойдем? — коротко спросил О’Брайн. — Денек замечательный, прогуляемся по набережной. Джек, ты с нами?

— Нет, друзья, — отозвался Пойнт. — Хочу повидаться с парнями из «Нью-Йорк геральд трибюн» и «Нью-Йорк таймс». Говорят, в их газетах тоже появились комментарии к высказываниям Чемберлена в Кливдене. Может быть, удастся дополнить картину. А леди Астор все более явственно стала напоминать мне другую даму — леди Макбет. «Чего нам бояться… Власть будет наша и никто не посмеет призвать нас к ответу… Пахнет кровью… Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха», — продекламировал Пойнт, глядя куда-то сквозь стену клубного ресторана…

— Я должен поздравить вас, Майкл, — сказал Дорн, когда они усадили Джека в такси, — «Исторической комиссии при рейхсфюрере СС» приходится туго. Публикация показаний убийц Дольфуса отрезвила этих деятелей. Надеюсь, Шушнига не посмеют судить.

— А я надеюсь, что на сей раз мы избежим войны, — тихо сказал Майкл, — в своих мыслях он был сейчас слишком далек от Австрии, от судьбы Шушнига. Бедолага-канцлер сыграл свою роль в политическом театре…

Дорн не ответил. Он всем сердцем надеялся, что Красная Армия выступит на защиту чехов, и, может быть, думал он, только ее поход способен разрубить гордиев узел, в который затянулась вся европейская политика. И кончится разом политическая карьера Гитлера, бредни об арийской исключительности. Не до мирового господства станет. Красная Армия сумеет бить врага на его территории. А что до страхов «большевизации», то каждый народ выбирает свою судьбу сам, Красная Армия — не экспортер революции. Она исполнит свой долг и с достоинством и славой вернется домой. «И я бы мог вернуться домой, — тоскливо заключил Дорн. — Мы с Ниной, с ее отцом, со всем ее семейством могли бы вернуться домой…»

Они шли молча, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. О’Брайна все меньше тяготило удрученное состояние спутника, и чем ближе они подходили к набережной Виктории, тем увереннее чувствовал себя О’Брайн. Мандер заставит сегодня попотеть Чемберлена, надо знать Мандера. О’Брайн знал его еще со школы — никто тверже Мандера не исповедовал правил крикета. Теперь Джек заседает в палате, представляет либералов от округа Данди. А уж его остроумию мог бы позавидовать сам Джером К. Джером. Любопытно, разрешит ли Ротермир дать в газете отчет о предстоящих прениях, если они пройдут, как задумано?

У моста Ватерлоо Дорн вдруг сбавил шаг и пристально посмотрел туда, где высились мачты «Дискавери». О’Брайн перехватил этот напряженный, горький взгляд и опять удивился. Что вдруг так привлекло Дорна в старой яхте бедняги Скотта?..

После того ужина в Бивер-хилл Дорн и Нина встречались почти ежедневно — здесь, на набережной возле «Дискавери», где всегда многолюдно, где встреча не привлечет внимания и легко можно раствориться в толпе любопытных. Нина специально поступила на курсы для молодых женщин, которые открылись в Дамском клубе, там обучали шитью, кулинарии, уходу за детьми — всему, необходимому хозяйке дома, и поэтому родители отпускали Нину в Лондон одну… Отец даже неожиданно одобрил ее желание учиться хозяйничать.

Они выкраивали эти часы. Природа была милостива — в парках тепло даже в самых тенистых аллеях, куда они уходили, чтобы остаться вдвоем. Дорн вдруг узнал, что в любви к женщине есть что-то от сыновьего и отцовского чувства сразу. Он чувствовал, как оттаивает его душа, оказавшаяся способной даже на незнакомую прежде восторженность. И силы словно утроились. Такого внутреннего подъема он давно не испытывал. И как хорошо становилось ему в объятиях нежных маленьких рук, будто он снова был самим собой. Не тяготил больше ни опыт суровых лет, куда-то исчезали из нынешнего его мира дельцы, вояки, политики, их интриги, страх войны, ужас неотвратимости разлуки. Он и Нина уже знали, что нужны друг другу, те важные слова были уже сказаны, и остался только один шаг, чтобы их жизни стали одной… Дорн видел, Нина по молодости еще не ведает, как сделать этот шаг. Какое счастье, что весна, что не приходится искать иного убежища, чем крона дуба или заросшая плющом беседка. Окажись они вдвоем в четырех стенах, он не устоит, не сможет предать ее доверчивого женского ожидания полного единения, завершенного счастья, не сможет отказаться от нее. Да, над ним довлеют и долг, и необходимость. Но жизнь есть жизнь. Думал ли Дорн об обычной мужской порядочности? О да. Но ведь не век им с Ниной мыкаться на чужбине. Он верил в это. А дома она станет его женой и перед людьми…

Между их встречами была напряженная, требующая полной отдачи работа. И тогда он не думал ни о будущем, ни о настоящем, он даже ничего не вспоминал. Только одно владело им — как много человеку надо и сколь малым можно все заменить — двумя часами в тенистой аллее, мягким прикосновением щеки, легким движением ресниц…

А вчера она сказала, что отец выхлопотал ей, матери и сестре Валентине гостевую визу в Россию. Необходимо навестить Юлию — она ждет малыша. Это ненадолго, всего на три месяца, а летом время идет быстро, утешала его Нина. И хотя в ее больших глазах стояли слезы — ей было больно расстаться с ним, — он видел, она хочет поехать в Москву, это же так интересно, так здорово… Да, да, конечно, говорил Дорн, три месяца — это немного, но он уже понимал, нет, точно знал, что она уедет навсегда. Первая мысль — броситься в Бивер-хилл, умолять, объяснять, требовать… А что, собственно, объяснять, все верно. Так и должно быть. Самое время Багратиони отправить семью домой, в безопасность. И Дорн сник, ощущая вместо сердца ледяной пузырь. Все кончено. Потеря Лоры… Теперь он теряет Нину. Больше в его жизни не будет ни любви, ни тепла…

Он встретился с Багратиони вчера поздним вечером и говорили они только о деле. Иван Яковлевич передал Дорну запись разговора, который, по его мнению, должен мобилизующе подействовать на профессора Дворника.

— Эпатэ, — хвастался князь, а Дорну совсем было неинтересно, как, где Багратиони добыл свой шокирующий материал. Записанный разговор он, конечно, прослушал — что ж, блестящую операцию провел Иван Яковлевич, вполне подходящий материал для работы предоставил, спасибо ему.

Потом, ночью, в короткие мгновения забытья ему снилась Нина, падающая с моста Ватерлоо прямо на острые мачты «Дискавери» — он ловил и не мог поймать хрупкое, маленькое тело…

Дорн прервал затянувшееся молчание неожиданным для О’Брайна вопросом:

— Вы женаты, Майкл? Прошу прощения за любопытство, не слишком принятое у вас…

— Женат. А что? Уж не собираетесь ли и вы последовать моему примеру и общему правилу?

Дорн вспомнил Пушкина: «В тридцать лет люди обыкновенно женятся. Я женат и счастлив…» Обыкновенно женятся. Для него это было бы необыкновенно. Если только запросить Центр о возвращении на Родину? В конце концов, десять лет отдал… Но думая так, он знал, что не сделает этого. Подобная просьба в нынешней ситуации будет просто подлым дезертирством.

— А кто она? — оживленно спрашивал О’Брайн. — Уж не та ли пражанка, с которой Пойнт видел вас в Вене? Пойнт сплетник, как все американцы, так что уж простите за осведомленность. — О’Брайн засмеялся. — Женитесь, Роберт, дело хорошее. Не забуду неповторимого, особого чувства, когда я впервые увидел глаза первенца-сына.

— Нет, — отозвался Дорн как мог беззаботнее, — жениться я пока не собираюсь. Как пойдем дальше, опять по набережной или свернем на Уайтхолл?