В палате общин наступил «час запросов», коварное время, когда любой депутат парламента по вторникам и четвергам может задать премьер-министру любой вопрос. К Чемберлену обратился депутат Мандер.

— Известно ли депутату Чемберлену, что в обществе муссируется его высказывание, которое расценивается как согласие на аннексию Судет, и сегодняшние вечерние выпуски даже могут обнародовать данную точку зрения правительства, которая, однако, не была сообщена палате, что вызывает законное недоумение? Только что подписанное вами англо-французское коммюнике подразумевает мирное решение вопроса. Как увязать ваши полярные суждения по одному вопросу?

— Поскольку достопочтенный депутат Мандер не указывает источника данной информации, — после некоторой заминки ответил Чемберлен, — то я вряд ли могу осветить этот вопрос палате.

— Я готов указать источник информации. Канадская газета «Монреаль дейли стар».

По рядам депутатов пронесся удивленный ропот.

Дорн, стоя рядом с О’Брайном на галерее прессы, подумал, что премьер-министр конечно же не ждал подобного вопроса и не готов ни ответить, ни достойно уйти от ответа.

Однако Чемберлен нашелся:

— Там же не идет речь об интервью со мной. Есть только ссылки на информатора из официальных кругов, но я, как и вы, не знаю, кто он.

— А он сразу понял, о чем речь… — ухмыльнулся О’Брайн.

— Знает кошка, чье мясо съела.

Мандер продолжал:

— В таком случае прошу ответить достопочтенного депутата Чемберлена, не беседовал ли он сегодня утром с представителями прессы в доме номер 4 на Сент-Джемской площади, принадлежащем достопочтенному депутату Астор?

Чемберлен побагровел:

— Я не намерен удовлетворять назойливого любопытства и считаю вопрос Мандера исчерпанным!

— В таком случае я вынужден задать вопрос достопочтенному депутату Астор, — не унимался Мандер. В его голосе звучала откровенная издевка. — Итак, депутат Астор, состоялся ли в вашем доме сегодня завтрак «не для печати», на котором присутствовали господин премьер-министр и некоторые другие видные члены кабинета? И велась ли там речь о судьбе Чехословакии в ключе, противоречащем известному палате коммюнике? Имела ли место подобная встреча с канадскими и американскими журналистами в вашем имении Кливден 10 мая?

Леди Астор вскочила со своего места и, теребя кружевную вставочку черного платья, прокричала:

— Во всем этом нет ни слова правды!

— Разве сегодня утром в вашем доме не было господина Чемберлена и представителей прессы? Неужели нужно прибегать к методам Скотланд-Ярда, чтобы услышать правдивое слово достопочтенного депутата Астор?

— Да, господин премьер-министр завтракал у меня, но его визит носил частный характер!

— Журналисты, в том числе и иностранные, обычно приглашаются в ваш дом или же в ваше поместье также в частном порядке?

— В моем доме не было журналистов! — выпалила Астор.

— Врет и не краснеет, — шепнул Дорну О’Брайн. — На Сент-Джемскую площадь вхожа добрая половина галереи прессы, могла бы помнить об этом. — Соседи О’Брайна и Дорна сдержанно посмеивались.

— Господин Чемберлен был у меня по личному делу!

— По какому же личному делу мужчина с утра бывает у женщины? Как ты думаешь, Нэнси? — раздался издевательский голос престарелого Ллойд-Джорджа. Видно, лидер либералов решил поддержать рядового члена своей партии.

Вместо ответа леди Астор вскочила со скамьи и бросилась вон из зала заседаний.

Спикер вовсю звонил в колокольчик.

— Я не закончил, — кричал Мандер, — разве достопочтенный депутат Чем…

Колокольчик спикера мешал говорить и слушать.

— Депутат Мандер, вы уже задали свой вопрос, — спикер понял, что Чемберлена надо выручать. — Запрос депутата Голдсмита!

— Я оставляю за собой право вернуться к этой теме, — выкрикнул Мандер напоследок…

— Наверное, пора, — подтолкнул Дорн О’Брайна. — Боюсь, он уйдет с Масариком. Когда я потребуюсь, то дайте знак.

— Достану платок и проведу им по лбу. Вот так, — показал О’Брайн.

— Я давно чувствую закулисную возню, — говорил Масарик, — и несколько раз пытался раскрыть Бенешу глаза, но…

— Не я ли тому виной? — задумчиво спросил Дворник. — До некоторых пор я продолжал верить… Даже получив в руки проект плана «Грюн». Оккупация Аша его подтверждение…

— Здесь пытаются удрать в кусты. И во Франции достаточно таких же мошенников, — резко сказал Масарик. — Американцы тоже не отстают. Кеннеди пытался как-то меня убедить, что отказ от Судет в наших же интересах. Вместо прежней возникнет новая, более сильная и сплоченная Чехословакия. Оригинально, не правда ли? — Масарик поднялся, завидев Кадогана.

О’Брайн тут же воспользовался ситуацией и подошел к Дворнику.

— Объясните, ради бога, профессор, как с точки зрения теологии: человек может одновременно существовать в двух ипостасях? Я вынужден спрашивать себя со страстью принца Датского: я был или не был сегодня утром на завтраке у леди Астор? Я там был, меня же пытаются уверить, замечу, на высоком парламентском уровне, что мне это только показалось. Так как, профессор, можно не заметить отделение астрального тела от своей персоны и даже не чихнуть при этом? Хотите почитать, что пишут в Канаде про наши европейские проблемы?

Дворник молча выслушивал О’Брайна, понимая, что тот хочет ему подтвердить сакраментальное чемберленовское — «Я не возражаю против аннексии Судет».

О’Брайн поймал его затравленный взгляд и резко сменил тон:

— Я говорю вам, единственное, что вы можете посоветовать в данной обстановке вашему президенту, — это немедленно телеграфировать в Москву и сказать «пора». По пакту, Сталин ждет просьбы чехословацкого правительства. Но чего ждет Бенеш? Когда немцы займут Прагу? Когда Чемберлен, сердечно согласный с Даладье, разрешит Гитлеру уничтожить вашу страну? Проще ждать собственной смерти — мы ее всю жизнь ждем. Но зачем же насильственно умерщвлять свой народ? Господь против самоубийства, профессор теологии Дворник, напоминаю вам! Того же мнения и наша общая добрая знакомая фрекен Ловитц, она просила кланяться вам, — О’Брайн перевел дух, все же хватило мужества назвать имя помощницы Дорна.

— Слушайте, что вы от меня хотите? Я уже говорил, кажется, что не желаю иметь с вами дела! Вы провокатор! — злобно выпалил Дворник и поднялся со скамьи.

О’Брайн удержал его, сел рядом.

— Модное слово… Если я провокатор, то как назвать господина премьер-министра? Как назвать господ Боннэ и Даладье? Вам не кажется, профессор, что они относятся к вашему президенту не как к главе государства, а как к вождю какого-то беспокойного дикого колониального племени? Как к дикарю, действия которого необходимо контролировать, которому необходимо навязывать свой образ мыслей, поскольку у него нет свободы решений белого человека? Я уже не вижу даже попыток соблюсти хотя бы видимость дипломатической вежливости. Разве это достойно политиков, глав ведущих европейских государств? Вы еще не думали об этом, профессор? В таком случае предлагаю вам сделать это вместе со мной и моим другом Дорном.

— Вы действительно слышали эту фразу премьера — «Я не возражаю против аннексии Судет?» — спросил Дворник, впервые взглянув в глаза О’Брайну.

— Так же, как слышу ваш вопрос.

— В таком случае еще один вопрос: ваш друг Дорн, кто он?

— Да как вам сказать… Если не ошибаюсь, бывший канцлер Австрийской Республики Курт Шушниг — не посторонний вам человек? Вероятно, вас серьезно беспокоит его судьба и нынешнее положение политзаключенного концлагеря Дахау, не так ли?

— Да, вы не ошибаетесь, — твердо ответил Дворник.

— В таком случае вы, вероятно, обратили внимание на публикацию показаний одного из убийц канцлера Дольфуса? Есть все основания считать, что эта публикация помешает Гитлеру судить Шушнига.

— Я бы сожалел об этом. Открытый суд поставит все на свои места.

— Но не нацистский суд, профессор. И клянусь, я клянусь этими святыми покровителями Великобритании, — О’Брайн указал на цветные витражи с изображениями святых Эндрю, Патрика, Георга и Дэвида, — этот суд нашел бы формулировки, уничтожающие Шушнига как политика и позволяющие его уничтожить как человека. Мы спасли Шушнигу жизнь — я и Дорн. Дорн нашел способ обнародовать саморазоблачения убийц Дольфуса. Вот кто этот человек. И без Дорна, наконец, вы никогда не получили бы копию варианта плана «Грюн». Сам же Дорн — всего лишь шведский лесопромышленник, но он честный, справедливый человек, способный болеть душой не только за свои капиталы… И если в его промышленных кругах ему удается узнать о грязных замыслах людей беспринципных и мерзких, он прикладывает все усилия, чтобы предотвратить их воплощение, и совершенно бескорыстно, заметьте, только из глубокого человеколюбия. Это должно быть так понятно вам, богослову…

Дворник был потрясен. Вспомнилось такое милое лицо Ингрид и ее последние слова: «Я верю в Чехословакию, я верю в ее истинных друзей…»

— И теперь Дорн из человеколюбия и бескорыстия хочет, чтобы Бенеш связался с Москвой? — Дворник покачал головой. — Вы здравомыслящий человек, О’Брайн? И ваш Дорн тоже? А не могу ли я думать, что все это лишь очередная игра, достаточно тонко обставленная?

— Дорогой профессор, любую рубашку можно вывернуть наизнанку. — О’Брайн достал из брючного кармана носовой платок и несколько раз провел им по лбу.

Дорн возник у него за спиной так внезапно, что Дворник догадался — он все это время был поблизости.

— Здравствуйте, профессор, — Дорн сел рядом с О’Брайном. — Не надо смотреть на меня как на кентерберийское привидение. Я хочу помочь вам.

— Чье мнение вы высказываете? Только не говорите, что свое, — резко сказал профессор.

— Именно свое собственное, — ответил Дорн. — Основанное на кропотливом анализе событий зримых и сокрытых. Я знал, что вы можете мне не поверить сразу. Как вы не сразу поверили фрекен Ингрид. А потому предлагаю вам найти возможность и прослушать вот эту магнитофонную пленку. С участниками беседы вы хорошо знакомы, узнаете их голоса. Это Черчилль, человек, настроенный антинацистски, и Генлейн, апологет нацизма. Беседа, впрочем, вполне дружеская. Не знаю, поймете ли вы меня, но Англия и Франция всегда будут для Гитлера конкурентами. Конкурентами на арене большого империалистического предприятия. — Дорн поднялся со своего места, положил на скамью сверток и пошел к выходу. О’Брайн поспешил за ним.

Дворник несмело, словно бомбу, взял сверток в руки. «Большое империалистическое предприятие, — пробормотал он, невольно повторяя слова Дорна. — Большое империалистическое предприятие…»