Дворник сидел на скамейке под большим кустом сирени на аллее, показавшейся ему уединенной — если об уединенности вообще можно говорить в этом бурлящем котле, Кливдене. «Пожалуй, — думал Дворник, — весна — самое лучшее время года в Лондоне. Хотя бы солнце держится на небе двое суток кряду».

Лондон все меньше нравился профессору. Или это было связано с его настроением? Он устал и хотел определенности. Порой думал, что ему следует найти благовидный предлог и отказаться от продолжения своей миссии. Время идет, события нагнетаются, просвета не видно, он ничего не сделал и, очевидно, уже ничего не сделает. А самое отвратительное, что он позволил собой руководить. Странно только, он никак не мог дознаться, какие силы свели его с фрекен Ловитц. Получалось, что ее позиция прямо противоречит и французской, и английской, и тем более немецкой. Но чем больше Дворник размышлял об этом, тем определеннее выходило, что в нем, в профессоре Дворнике, заинтересованы германские антифашисты. Совершенно очевидно, что они добиваются устранения нынешнего режима. Совершенно очевидно, что Гитлера сметет только война. Вот они и рассчитывают на войну, поводом к которой считают безвыходное положение его страны, Чехословакии. Дворник решил держаться главной установки Бенеша: «Войны избежать любой ценой». Но когда начинал анализировать недавние переговоры с советской военной миссией, получалось: президент неискренен — либо с союзниками, либо с ним. Но какой же смысл обманывать собственного посланца? Бенеш надеялся, что вопрос решится без крайностей. Но как?

В Париже Алексис Леже, констатировав, что падение кабинета Блюма все равно следовало ожидать, вяло заверил, что Франция будет продолжать поддерживать Чехословакию, что новый премьер-министр Даладье и новый глава Кэ д’Орсе Жорж Боннэ стоят на твердых позициях. Но в глазах Леже не было убежденности. Они были пустыми и потерянными, глаза старого секретаря французского МИД, который гордился, что работал с Брианом и Барту. Куда только подевался его легкий тон! Шутил натужно: «Ах, вы хотите определенности, дорогой профессор? Прежде я думал, определенность желательна только женщинам. Как это, бывало… «Но ведь ты женишься, правда?» — спрашивает она, прежде чем поцеловать его. И если, упаси бог, он промедлит с утвердительным ответом, тут же хватается за юбку. Теперь даже женщины убедились, что неопределенность имеет больше преимуществ. Неопределенность всегда оставляет надежду. «Ведь ты женишься, не правда ли?» Он молчит. Она с надеждой расценивает молчание как знак согласия и целует его…»

Беатриса Вебб, узнав, что Дворник снова приехал в Лондон и стал бывать у Асторов, только улыбнулась: «Каждый выбирает свою дорогу», — и оборвала разговор о карлсбадском съезде, заговорив о портулаке, который крайне удобно выращивать под пленкой. Она умыла руки? И преподобный Джонсон больше не предлагает встретиться с советским послом Майским. Может быть, он, Дворник, делает что-то не то?

В Кливден его влекло, словно здесь, именно здесь вот-вот все решится. Казалось, сам воздух усадьбы Асторов напоен не только сиреневым запахом, но и кипучей благотворной деятельностью, великими спасительными идеями. А профессор так устал от пустых слов.

— Ну как, профессор, вам показались требования Генлейна? — раздалось из-за спины. От неожиданности Дворник вздрогнул. — Громко звучит: карлсбадская программа! Не карловарская, однако… Как вы считаете, что станет делать Генлейн, если Бенеш удовлетворит его требования?

Дворник повернул голову — так и есть, этот непонятный журналист.

— Я пока не видел газет.

— Обратите внимание, — О’Брайн присел рядом, раскрыл номер «Дейли мейл». — Атмосфера съезда судетских немцев — точная копия Нюрнбергского партайга. Смею заверить как свидетель. Почитайте, профессор, восемь пунктов Генлейна. Уверен, они напомнят вам некоторые высказывания в этой усадьбе. А меня интересуют перспективы. Было бы любопытно обменяться с вами прогнозами.

«Он что-то знает? — настороженно подумал Дворник, берясь за газету. — Возможно. Странный человек… Такой же эклектичный, как сам Лондон. Пишет одно, говорит другое. Он тоже хочет на меня влиять? Ради чьей выгоды? Он из здешней компании. Но ведь я дал понять миледи, что сдался на их милость… И я, и в общем-то президент Бенеш. С какой стати О’Брайну теперь меня агитировать? И за что?»

Бросив тяжелый взгляд на журналиста, Дворник начал читать:

— «…обеспечение немецкой национальной группе в Чехословакии полного равноправия с чехами; признание этой группы в качестве самоуправляющейся правовой единицы; полное самоуправление созданных специально немецких районов в пределах Чехословакии; юридическая защита немцев, живущих за пределами специальных районов; устранение несправедливостей, причиненных судетским немцам с 1918 года, и компенсация за вызванный ими ущерб; комплектование администрации немецких районов исключительно из числа немцев; предоставление полной свободы судетским немцам исповедовать идеологию национал-социализма».

— Не представляю, в чем ваши немцы неравноправны с вашими чехами, — сказал О’Брайн, убедившись, что профессор дочитал до конца. — Не представляю, какие несправедливости они претерпевают с восемнадцатого года… Ну, это частности. Но скажите, профессор, не напоминает ли все это условия ультиматума, который был предъявлен Шушнигу? Еще как! Значит, когда, предположим, правительство Бенеша удовлетворит эту программу, Генлейн захочет войти в кабинет, выдвигая в качестве альтернативы танки вермахта и бомбардировщики люфтваффе? А потом? Когда Бенеш даст ему портфель? У бывшего инструктора лечебной физкультуры хватит наглости попросить Бенеша уступить ему президентское кресло?

— Президент Бенеш давно понял, что у этих мерзавцев воображение не слишком развито, — сумрачно сказал Дворник, — и знает: история умеет повторяться. Но ведь второй раз в виде фарса, не так ли? Дважды один и тот же сценарий им не удастся осуществить, уверяю вас. Мы ждали этого, соответственно готовились.

— Напрасно… — задумчиво сказал О’Брайн. — Напрасно вы так оптимистичны, профессор. Помните, я знакомил вас со своим добрым знакомым из Швеции? Так вот он просил передать вам, что в тот день, когда президент Бенеш будет считать, что обкатанный сценарий с ультиматумом провалился, немцы убьют своего же посланника в вашей стране и тем создадут повод для агрессии, которому будет очень сложно противостоять. Удар окажется молниеносным, чтобы на разбор обстоятельств инцидента времени не осталось.

— Полагаю, чешская охрана посольства Германии в Праге вполне надежна, — профессор был удивлен: О’Брайн явно отходит от всех кливденских манифестов. Шпион в чужом стане? Вряд ли, миледи так проницательна…

— Зачем вы так? — в голосе журналиста послышалась горечь. — Я стремлюсь…

Дворник порывисто обернулся к О’Брайну, и ему неожиданно понравилось его лицо.

— Кто вы, О’Брайн? Кто этот ваш швед? Вы провокатор? Вы, служащий у Ротермира? Вы, исповедующий постулаты «Дейли мейл» и проповедующий, словно под диктовку Москвы? На чьей вы стороне?

— Видите ли, когда шестнадцать процентов британских журналистов безработны, не приходится выбирать, кому продать свое перо. Особенно если ты не старший сын в семье и у тебя на руках жена и дети. На вопрос, кто я, отвечу. Человек, любящий свою родину, человек, презирающий войну, человек, которого мутит при слове «фашизм». Я порядочный человек, профессор. Впрочем, самым порядочным человеком в Лондоне, последним самым порядочным человеком, был мой дед. Он не знал, что такое ненависть и в соответствии с христианской моралью умел прощать врагам своим. Я уже не умею…

— А… О’Брайн, вот вы где, — леди Астор появилась словно из-под земли. — Прекрасно… И с вами профессор! Чудесно… Вы, Майкл, написали чудный отчет с карлсбадского съезда. Ничего не понятно. То, что нужно. Мы же ничего конкретно не понимаем… Каждый волен толковать в соответствии с собственными взглядами. Высочайшая объективность! Поздравляю… В будущем месяце в Лондоне будет Конрад Генлейн. Я обязательно посоветую мистеру Генлейну посмотреть документы эпохи Вашингтона и Джефферсона. Вот они четко сформулировали, почему американские колонии требовали независимости от Британской империи.

О’Брайн низко-низко опустил голову, плечи его затряслись — он хохотал, не в силах справиться с собой.

— Я сказала что-то неподходящее? — удивилась леди Астор.

— Простите, Нэнси, — пробормотал О’Брайн. — Но… Извините, я должен… — И он заторопился прочь. Дворник отлично его понял. Генлейн и Джефферсон?! Это действительно слишком!

А леди Астор уже держала в своем кулачке лацкан профессорского пиджака. Что за странная манера, обязательно должна вцепиться в собеседника!

— Уверяю, профессор, вам необходимо познакомиться с мистером Генлейном. Он ведь принят в лучших домах — у Ванситартов, у Черчиллей, то есть у людей, которых вы не считаете друзьями Германии. Напрасно они не хотят признать, что господин Гитлер — это почти гений нашего времени. Современники же признавали гений генерала Бонапарта при его жизни. Времена изменились, поэтому я допускаю оговорку «почти». Жаль, вы незнакомы… Гитлер производит удивительное впечатление. Море обаяния, глаза пророка! Так вот, о Генлейне. Я устрою нам встречу. Уверяю, будет крайне, крайне полезно. Это будет то, что нужно. Он все объяснит по-доброму, по-хорошему. И вы найдете потом слова, бог вдохновит вас, вы найдете слова, которыми сможете передать президенту Бенешу ваше понимание озабоченности Генлейна. Нельзя быть эгоистом. Вы, пастырь… Словом пастыря вы убедите президента Бенеша, что нельзя внимать только своему сердцу. Нужно научиться слушать чужое! Встать на точку зрения противника, кажущегося противника, и он перестанет быть таковым. Зачем ваш президент договаривается с русскими? Мы и так все уладим. Ведь, профессор, подумайте, война причинит огромные страдания и ущерб, ее результатом могут стать такие перемены в Европе, которые не будут приятны никому, кроме Москвы… Вот почему Сталин через миссию маршала Кулика уговаривает президента Бенеша решительно действовать. Вот почему! Советы сильны, хотят войны, потому что война против Германии будет способствовать возникновению чего-то нового, возможно близкого к идеалам тех, кто теперь контролирует судьбы России. Кому это нужно? Мне, англичанам, вам, чехам, немцам, независимо от того, живут они в Судетах или в рейхе? Только Сталину! И не будем поддаваться на провокацию «решительного выступления»! Президенту Бенешу лучше постепенно отойти от этого пакта с русскими, потому что… Буквально на днях мы все ждем Даладье и Боннэ… Мы не позволим французам сделать необдуманный шаг. Я постараюсь держать вас в курсе, чтобы вы могли проинформировать господина Бенеша, и не просто информировать, но и убедить прислушаться к голосу великих держав, которые желают только мира и добра вашей родине. Тур переговоров — и судьба Чехословакии будет решена раз и навсегда. Тур переговоров! Обиженных не будет, поверьте…

Дворник о предстоящих англо-французских переговорах по чешскому вопросу, да еще на высоком уровне, слышал впервые. Вида не подал, но очень удивился, даже был шокирован новостью. Уж не связана ли эта внезапная дипломатическая активность с боязнью, как бы Бенеш после переговоров с советской военной миссией не подпал под влияние Кремля? И почему смолчал Леже? Уж не потому ли, что предстоящие переговоры действительно разрешат все проблемы, но так, что эти решения устроят всех, кроме Чехословакии? Что же они собираются предложить? Что предпринять?

«А вдруг начнут пересматривать границы как устаревшие? То есть, пересмотрев, отдадут Гитлеру Судеты? — как ни казалось Дворнику чудовищным это предположение, он готов был допустить его. — Но что же тогда выходит? Что Ингрид ван Ловитц вовсе не шантажировала меня, уверяя, что в Англии известен план «Грюн»? И О’Брайн… Он тоже, похоже, хочет предупредить меня о чем-то важном. Как не вовремя появилась леди Астор!»

— Так мы договорились, — продолжала леди Астор, глаза ее горели, Дворнику стало жутко, но он не мог ни остановить ее, ни уйти, — вы встретитесь с мистером Генлейном? Он чудный человек. Уверяю вас, чудный! — она наконец перевела дыхание. — Я пришла к выводу, что каждый человек вне политики и разных других отношений — чудный человек. Если бы вы знали, какое удовольствие мне в свое время доставило общение со Сталиным! Редкий, чудный человек. Я говорила с ним, как с вами сейчас… Если не задумываться… Если отделять… Вы понимаете меня? И господин Бенеш — тоже чудный человек. А какой редкий человек Муссолини! От эфиопского монарха я всегда была в восторге! Чудный человек!

Дворник словно очнулся от бесовской магии ее слов. Что она говорит, что навязывает ему, что внушает?! Он внимательно посмотрел в лицо леди Астор и не увидел ничего, кроме неустанно двигающегося рта.

— Если бы Муссолини и эфиопский монарх, эти два прекрасных человека… Общий язык… ведь каждый страдает за свой народ, и это так понятно. Я провожу параллели, чтобы вы, профессор, яснее усмотрели… на чужом примере всегда понятнее. Или взять генерала Франко. Ну кто спорит, что у него своя точка зрения на будущее Испании, а у Хуана Негрина или Ибаррури — своя? Красавица… Ибаррури — чудная женщина! А как она говорит! А договориться не могут. И потому война, и потому над Европой летают красные самолеты… маршала Ворошилова и комбрига Буденного…

«И эта… эта… — Дворник искал и не мог найти приличное слово для определения. — Эта… Нет, она не так глупа, как кажется… Эта… — наконец принял то слово, что вертелось, грубое, но точное, — шизофреничка делает политику! Боже мой…»

Он не слушал ее больше.

Леди Астор дернула его за рукав. Сказала громко, как глухому:

— А сейчас поговорите с другом моего сына, Троттом цу Зольтом, обаятельнейший молодой человек, глубокий экономист… Он математически разъяснит вам и разложит с точки зрения экономики, почему президенту Бенешу выгодно пойти на уступки мистеру Генлейну. Вон, видите, он беседует с тем высоким молодым человеком с континента, вон, два блондина… Уверяю, этим знающим и опытным экономистам есть что обсудить! И вы не чуждайтесь…

Высокий, широкоплечий, светловолосый человек обернулся. Дворник узнал его. Тот швед. Дорн.

«Что они все хотят от меня? Почему преследуют так настойчиво? Одни и те же… Одни и те же… — ужаснулся Дворник, чувствуя, что в этом напоенном весенним воздухом парке ему нечем дышать.