Недалеко от собора святого Стефана обер-лейтенанта Хайнихеля остановил патруль. Проверка документов. Впереди виднелось оцепление. Шарфюрер козырнул:

— Будьте осторожны, господин обер-лейтенант. Пока все в рамках, но возможно антигосударственное выступление. Фишер, — он подозвал эсэсмана, — проводите господина офицера до ратуши. Он без оружия. Мало ли что…

В Венской ратуше заседала «Историческая комиссия при рейхсфюрере СС»: бригаденфюрер Кальтенбруннер, штандартенфюрер Мюллер — от гестапо, от СС — оберштурмбанфюрер Штейнер, от абвера — подполковник Лахузен, обер-лейтенант Хайнихель и несколько австрийцев — полицей-президент Вены штандартенфюрер Штейнхойзл, венское гестапо — оберштурмбанфюрер Хубер.

Когда Хайнихель вошел в зал, где работала комиссия, Лахузен удивленно спросил его:

— Как ты добрался? На улицах неспокойно. Ты молодец, что ходишь в штатском…

— А, вот и вы… — поднял голову от бумаг Кальтенбруннер. — Что нового в архивах?

— Боюсь, бригаденфюрер, я на не совсем верном пути, — ответил Хайнихель, занимая рабочее место, — практически там многого не хватает.

— Хм! — фыркнул Мюллер. — Это новость. Сначала утверждалось, что читать невозможно, все испорчено водой. Просушили — оказалось, можно. Теперь снова нельзя… — он покосился на Кальтенбруннера.

— Ищите, Хайнихель, — вздохнул тот, словно не слышал Мюллера, — ищите. Помнится, у Шушнига было что-то в Париже… Не то кокотки, не то нализался бургундским… Кстати, — Кальтенбруннер заметно оживился, видно, то, что он собирался поведать, значительно сильнее волновало его, чем Шушниг. — Я недавно смотрел законодательные акты… И вот что мне пришло в голову. Когда возьмем Париж, назовем Францию «протекторат Бургундия», это будет крайне точно и юридически, и исторически!

— Но что же с архивами? — не угомонился Мюллер. — Сожжены, может быть? Не похоже? Не кажется ли вам, Хайнихель, что следует опросить пожарных и установить причину загорания?.. Ведь заливали же их отчего-то?

— Никаких параллелей с Лейпцигским процессом! — взвизгнул Кальтенбруннер, вскочив с места.

— Черт знает что… — заворчал Мюллер. — Поджигатели, похитители… Сажать всех надо. А мы либеральничаем.

— Надо пресекать на корню все попытки к сопротивлению. Я уже докладывал Гейдриху, — ответил ему Хубер, — этот эстрадник, как его… Фриц Грюнбаум. Он всегда пел смешные песенки, сатирические. Ну и пел бы — в жизни столько смешного. Так нет же — тоже полез в политику, куплетики сочиняет про братьев из рейха… Надо его брать. А что делать? — он вопросительно взглянул на Мюллера. — И этого… Сойфера. Пьески пишет. Мы его уже обработали — и в Бухенвальд.

— Сойфер очень талантливый драматург, — назидательно заметил Кальтенбруннер, — к тому же совсем молодой, стоило с ним поработать, чтобы он проникся, посвятил свое творчество… А после вашей обработки он уже вряд ли сможет плодотворно творить во славу рейха.

Мюллер позволил себе усмехнуться, однако промолчал.

— Нам следует помнить, — Кальтенбруннер никак не мог съехать с назидательного тона, — наша работа направлена как раз на то, чтобы показать австрийцам всех общественных групп, кто истинный виновник их трудностей. И кто, преодолевая неправедное и напрасное сопротивление заблуждающихся, вынужден выводить гау Остмарк из тупика политики беззаконного правления. Как только это произойдет, все станет на свои места, уверяю вас. Недовольных в Австрии не будет… Их просто не должно быть. Тем более имперский закон об ответственности членов бывших правительств Австрии придает первостепенную значимость нашей работе и обеспечивает ее подлинную законность. Я как юрист утверждаю, что за правовую сторону нашей работы можно быть совершенно спокойным, и никто не сможет ни упрекнуть нас, ни извратить наши действия. — Он пролистал папку, над которой все это время усердно трудился. Вопросительно посмотрел на Лахузена:

— Кстати, как вы отработали нарушение Шушнигом договора от тридцать шестого года?

— По договору все участники путча против Дольфуса должны быть отпущены на свободу и отправлены в рейх. Правительство Шушнига нарушило договоренность и казнило борцов. Таким образом, можно обвинить Шушнига в злоупотреблении властью.

— Не складывается, — поморщился Кальтенбруннер, — участников путча казнили в тридцать пятом, а мы ссылаемся на договор тридцать шестого…

— Не мелочитесь, махнул рукой Мюллер, — надо просто обвинить Шушнига, а заодно и Дольфуса в государственной измене. Чего проще? Формулировка общая… Из нее так много следует…

— Неубедительно, — засомневался Кальтенбруннер, — может быть, лучше обвинить Шушнига в нарушении конституционных норм и свобод? Любое правительство грешит против любой конституции — совершенно в рабочем порядке, даже в интересах дела. Конечно, кроме нашего. Любой закон, любую конституционную статью можно же трактовать как угодно. Я это знаю по адвокатской практике. Нужно крайне тщательно подготовиться к процессу, ведь на нем не будет такого блестящего обвинителя, как рейхсмаршал Геринг!

Кальтенбруннер хотел что-то еще сказать, но дверь раскрылась, и адъютант ввел в зал офицера СС.

— Бригаденфюрер, из Коричневого дома вам пакет.

Кальтенбруннер взломал сургучные печати. Из конверта на стол посыпались газетные вырезки. Члены комиссии с интересом потянулись к ним. В руках у Кальтенбруннера остался лист с грифом личной канцелярии Гиммлера.

— Какой ужас! — вырвалось у Лахузена. — Как это могло попасть в газеты? Я перевожу… «Убийца канцлера Австрии Дольфуса штурмовик Планетта показал на допросе, что смертельно раненный им канцлер обратился к нему с просьбой исполнить его последнюю волю — пригласить священника. Но умирающему Дольфусу было отказано в причастии и исповеди. Умирающему отказали в причастии…» Дальше и переводить не буду, идут рассуждения о том, каких подонков собирается обелять наша комиссия…

— Это подделка! — возмущенно выкрикнул Кальтенбруннер.

— Увы, нет, — сокрушенно отозвался Лахузен. — Здесь фотография листа из дела, на котором поставлен архивный номер.

— Какой, можно рассмотреть? — спросил Мюллер.

— Можно. Гриф архива министерства внутренних дел Австрии.

— Паршивенько оборачивается дельце… — проговорил Мюллер зловеще.

— Вот осечка, черт побери! — пробормотал Кальтенбруннер. — Если так всполошились англичане-протестанты, то что скажут в Риме? Фюрер пока вынужден считаться с мнением Муссолини. Чемберлен известен своей набожностью, Галифакс вообще религиозный фанатик… И Франко… Как можно было проморгать?..

— Здесь все не так просто, — протянул Мюллер. — Кто-то проторговался? Кто?

Все посмотрели на Хайнихеля.