Давно не было так черно на душе. Утром 10 апреля в дом, где Борис Лиханов жил в квартире двоюродного брата, явилась полиция. Всех жильцов, и Лиханова тоже, выгнали во двор. Пересчитали. Увели еврейскую семью. Вывели из строя подростков. Матери цеплялись за детей, их отгоняли друг от друга прикладами. Шарфюрер крикнул женщинам: «Истерику прекратить! Дети отправляются в Германию на отдых!» Однако даже не позволили собрать чемоданчики. Потом шарфюрер сказал:

— Сейчас всех препроводят в избирательный участок, это недалеко. В полицейской части… Принять участие в голосовании обязаны все. Все должны ответить «да». Кто ответит «нет», будет убит на месте.

Полуодетые люди, выхваченные из квартир — из спален, кухонь и гостиных, пошли через улицу к участку. Лиханов тоже пошел, ибо другого выхода для себя не видел. Объяснить, что вообще не является поданным рейха, побоялся. Люди шли молча, Лиханов исподлобья рассматривал их лица: плохо скрываемый ужас, отчаяние. Как в тот день, когда свободных от вахты пожарных погнали на площадь Героев встречать Гитлера. В руки сунули флажок и велели им размахивать, улыбаясь при приближении машины фюрера. Размахивали, улыбались, по команде орали «хайль». Лиханов прикинул — тогда только на площади тысяч двести собрали. Злоумышленник и руку бы в теснотище не поднял, чтобы гранату бросить. «Наши бы бросили, соседи бы расступились, да хоть легли бы, а помогли, чтоб бросил, потом телами прикрыли бы и невозмутимо, по-мужицки, по-российски: «Ничего не видали, барин, никого не знаем, господин хороший, да разве мы, да мы разве…» И с той же невозмутимостью — хоть на казнь. А эти — эти недаром, видно, одной крови. Да и при Шушниге им несладко жилось. Так что, какой плохой Шушниг, они уже знают, а какой будет Гитлер — пока вроде нет. Не хозяйничал завоеватель на этой земле, оттого и не знают».

Строем вошли в помещение участка. Каждому выдали конверт с бюллетенем. Как все проголосовавшие, Лиханов получил медаль с портретом Гитлера и надписью готической вязью: «Один народ, одна империя, один фюрер». Вспомнил — у матери был золотой браслет, по синей эмали там тоже шла надпись готической вязью: «Храни тебя господь». «Вот такая разница», — усмехнулся Лиханов.

Все красовались с дурацкими медалями. Вроде как со штампом: лоялен. И иные разгуливали с нацистскими значками, будто давно уж в партии, а теперь только сподобились, легализовались… Лиханов в сердцах плюнул. Специально, вопрос придумав, пошел к начальству и духом воскрес, убедившись: ни Эбхарт, ни Вайзель значков НСДАП не нацепили. Начальство, как заметил Лиханов, последнее время вело себя странно. С первого дня аншлюса снаряжали команды в правительственные учреждения… Как утверждалось, гасили там пожары. Однако в профилактическую службу никаких документов на этот счет не поступало. Но в неразберихе до документов ли, рассуждал Лиханов, однако… Ему по-человечески было любопытно, он понимал, что выезды эти совершались, конечно, не просто так. Что затевало руководство Венской пожарной части, с кем оно? Так Лиханов размышлял, сидя на службе, пока перед ним не появился офицер в мундире вермахта, капитан.

— Где я могу найти господина Вайзеля? — спросил, глядя сурово.

У Лиханова екнуло сердце. Впрочем, нет, арестовывать гестапо является целой бригадой. Но на всякий случай ответил уклончиво:

— Начальник был на выезде…

«Был» — это еще не значит, что он на выезде и сейчас, но понять, что в данный момент его нет, можно.

— Где я мог бы подождать?

Лиханов пожал плечами: да где угодно, хоть здесь…

Офицер уселся на диванчик, где обычно спали дежурные, и, непринужденно закинув ногу на ногу, углубился в чтение старого номера искусствоведческого журнала — разные тут валялись скуки ради.

Так они сидели вдвоем, друг на друга не глядя, пока офицер не спросил:

— Должно быть, у вас теперь работы немало?

— Как обычно, — буркнул Лиханов.

— Вы — не австриец? Поляк?

— Нет…

— Словак?

— Почти…

Офицер пожал плечами и опять замолчал. Чтобы не поддерживать разговор, Лиханов включил приемник.

— …угнетенному населению, братьям и сестрам Австрии, немцы империи. В Вену направлено из рейха тысяча центнеров копченой рыбы, — вещал диктор. Все эти дни радио захлебывалось восхищенными речами о немецкой помощи австрийцам: эшелоны с продовольствием шли, но ведь и вермахт, что стоял в оккупированной стране, тоже чем-то кормить надо. — В Германию направлена тысяча рабочих крупнейших предприятий Вены, чтобы они собственными глазами могли убедиться в социальных и экономических достижениях, которые принесли народу фюрер и его правительство. Фюрер гарантирует, что в самое ближайшее время на работе будут восстановлены все бывшие шуцбундовцы, уволенные правительством Дольфуса за участие в февральском восстании тридцать четвертого года, с безработицей в Австрии будет, покончено навсегда так же, как и на всей территории рейха. Чтобы австрийцы могли полнее убедиться в преимуществах нового государственного строя, будет производиться обмен офицерами и чиновниками. Побывавшие в рейхе вернутся домой, окрыленные новыми планами, обогащенные богатым опытом братьев по крови…

— Ха, Редер, какими судьбами?! — вошедший Эбхарт был радостно удивлен.

— Это не судьба забросила меня к вам… — улыбка совершенно изменила лицо немецкого капитана. — Это Шульце-Бойзен посоветовал мне навестить бравых ребят Георга и Людвига… Ну а где твой шеф? Гасит очаг?

— Будем так считать, — Эбхарт выразительно подмигнул Редеру.

Тот покосился на Лиханова:

— Надеюсь, ты еще варишь в своем кабинете кофе по-венски и по-прежнему манкируешь противопожарной безопасностью, ставя спиртовку среди бумаг?

— Как известно, сапожники шьют себе сапоги перед смертью…

— Не шути так, — Редер опять покосился на Лиханова. — Пойдем?

— У меня нет времени ждать. Георга, — сказал Редер, присаживаясь в кабинете Эбхарта, — поэтому сразу…

Эбхарт вдруг зашептал:

— Он здесь… Только минуту… — условным кодом постучал в стену. — Ваши очень интересуются кое-какими нашими выездами. Вот мы и говорим, что начальник где-то в городе. Потом забудется…

— Наши не забывают ничего. Как вы тут?

— Как… Арестованы слишком многие. В армии происходят самые парадоксальные вещи. Ценер, военный министр, убит. Он слишком недолго занимал свой пост, чтобы вызвать недовольство ваших, однако… Фельдмаршал Янза увезен в Германию.

— Янза не просто отправлен в рейх, он в тюрьме, и, я думаю, вы должны сделать все, чтобы народ знал об этом.

— О… И те офицеры, про которых говорят, что они направлены на службу в части вермахта, тоже в тюрьмах?

— Это зависит от офицеров…

— Понял. А вот и Георг.

Редер удивился перемене, происшедшей с Вайзелем. Он резко похудел, мундир висел на его еще недавно статной фигуре.

— Добрый день, — сказал Редер, крепко пожимая ему руку. — Что Катарина? Дети?

Вайзель усмехнулся:

— Подумываю, как бы отправить детей и жену за границу. Вряд ли это сейчас возможно, конечно. Но мой старший уже не ходит в школу, потому что по школам разослан циркуляр: учителя должны каждый урок проводить среди детей опрос, как их родители относятся к аншлюсу, и клеймить воздерживающихся от всеобщего ликования как изменников. Я не ручаюсь за парнишку, он еще слишком мал, чтобы врать.

Редер сокрушенно вздохнул.

— Перед отъездом сюда я виделся с Шульце-Бойзеном. Его интересуют ваши планы и намерения.

— Бороться…

— Это слишком общо.

— Конкретно — покажет обстановка. Но заготовки есть.

— Тогда — об обстановке.

— Это доложу я, — вступил Эбхарт. — Наши наци, конечно, уже спохватились, поняли, что просчитались. Они надеялись захватить власть сами. Им не дали такой возможности. Из венского городского управления уже уволено более тысячи чиновников, без учета, так сказать, принадлежности к партии фюрера. Из них больше трехсот — руководящие работники. Вакансии заполняются немцами из рейха. На ключевых постах — эсэсовцы. И так повсеместно. Руководителем венской полиции назначен некий Хубер из Мюнхена. Бургомистром Вены назначен Юнг, он из Гессена. Говорят, Зейсс-Инкварт утешается обещанием Гитлера назначить его имперским министром. Посмотрим… Все это, конечно, мы будем пропагандистски использовать. Надеемся на тебя и Бойзена. Большая часть австрийцев совершенно отупела от нужды, а теперь в уши дует Геббельс о будущем благосостоянии всех и каждого. И если мы в наших листовках сообщим, сколько вывезено золота из наших банков, как был обчищен наш монетный двор — я там был с командой, при нас грузили мешки с серебряными шиллингами… Если мы распечатаем, кто из гитлеровских приятелей и подручных получил акции наших предприятий, и укажем точные суммы доходов… Если мы обнародуем компрометирующие материалы о Гитлере, сведения, касающиеся его жизни в Австрии, в Линце, найдем живых свидетелей…

— На живых свидетелей не надейся, — мрачно сказал Редер. — Фюрер не позволит себе такую роскошь — иметь их теперь. Что же касается Гитлера-Шикльгрубера… Ну что ж… В Австрии воцарился человек, который, хоть и родился австрийцем, ненавидит Австрию и принял решение ее разрушить — как империю, как традицию, как династию, как идею и как культуру. Вот эту мысль и следует проводить. Говоришь, видел, как вывозили шиллинги с монетного двора? — Редер зло фыркнул. — Я тоже кое-что видел. Мои танки будут сопровождать крытые грузовики. И в одном из них — корона императора Священной Римской империи, а в других — книги из Национальной библиотеки, полотна из Хофбурга… Словом, имперский закон о передаче австрийской госсобственности в госсобственность рейха в действии…

— Может, рискнуть, попытаться отбить? — запальчиво перебил Редера Эбхарт.

— Что ты противопоставишь танку? Пожарную дрезину?

— Остается скрипеть зубами…

Тягостное молчание прервал Вайзель:

— Посмотри вот на это, — и протянул Редеру тонкую брошюру «Библиотека миниатюр. Фриц Альт. Укрась свое жилье. Лейпциг». — А теперь раскрой…

«Австрийский народ! Защищайся! Сопротивляйся вторгшимся чужеземцам и их агентам! Католики и социалисты, рабочие и крестьяне — объединяйтесь! Сплачивайтесь воедино — теперь, как никогда, — в общий фронт австрийцев. Все различия во взглядах, все разногласия между партиями отступают перед священной задачей, стоящей ныне перед австрийским народом! Объединяйтесь для борьбы против Гитлера! Объединяйтесь, чтобы изгнать гитлеровскую солдатчину из Австрии!

Солдаты и офицеры, полицейские, сохраняющие верность австрийской родине, объединяйтесь с народом! Включайтесь во фронт решительного сопротивления Гитлеру и его агентам!

Австрийский народ! Защищайся! Воплоти в действие лозунг: «Верен красно-бело-красному знамени до последнего вздоха!»

— Лихо… — промолвил Редер. — Не слишком ли много восклицательных знаков?

— Здесь должен быть не один вопль отчаяния, но и сознание силы, полная мера решимости, — ответил Вайзель.

— Возможно… Но все же следует быть пока скромнее… Начинать надо исподволь, иначе сразу пересажают всех.

— Мы и действуем осторожно, — согласился Эбхарт. — Помаленьку, незаметно на первый взгляд. Рабочие на крупных предприятиях подают заявления о болезни. Есть несколько верных клиник, там справки гарантируются. В дальнейшем будем практиковать кратковременные забастовки.

Особые надежды возлагаем на пожарную часть кирпичного завода и венскую электростанцию. Ну а ты, Редер, с чем явился?

— С делом… Как и сказал. Затевается провокация под названием «Историческая комиссия при рейхсфюрере СС». В Берлине решили судить канцлера Шушнига и реабилитировать убийц канцлера Дольфуса. Эта комиссия собирается работать здесь, в Вене. Нужно помочь сорвать судебный фарс.

Вайзель задумчиво кивнул:

— Есть один вариант. Если хорошо порыться в документах, которые мы успели по твоему совету вечером двенадцатого вывезти из архива министерства внутренних дел и министерства обороны. Мы тогда там инсценировали пожар, и что не смогли вывезти, пожгли и залили водой. А на днях к нам заходил британский журналист О’Брайн. Передал привет от тебя и оставил визитку. Может быть, стоит к нему обратиться?

«Англичанин, журналист, знает мое имя, — соображал Редер. — Человек Дорна? Наверняка…»

Вдруг скрипнула дверь. Вайзель порывисто поднялся и распахнул ее. На пороге стоял Борис Лиханов. У него было настолько искренне виноватое лицо, что все поняли: он слышал. Эбхарт бросил на Редера успокаивающий взгляд и прошептал:

— Это русский, понимает неважно…

— Извините, герр Вайзель, — сказал Лиханов, — но там, — он кивнул в сторону, — у склада с огнетушителями топчутся два германских эсэсмана. Не ищут ли чего? Может быть, вам следует это знать?..[5]