Фреда Гейдена Дорн нашел в спортивном зале. По школе гауптштурмфюрера вел директор — суетливо пояснял, представлял учеников и учителей, мучаясь вопросом, что нужно этому молодому офицеру СС с легкой презрительной усмешкой на лице — довольно интересном, чуть лишь подпорченном веснушками. Несколько наводящих вопросов, и директор школы узнал, что господин гауптштурмфюрер — старинный друг господина Боу, и тот попросил его навестить подопечного, слушателя школы Гейдена.

— Вопреки влиянию семьи — семья отвратительная, — говорил директор, вводя Дорна в спортивный зал, — нация вырастила подлинного сына Германии. Юноша достоин похвал. Способности у него есть, тяготеет к спорту. Вон, посмотрите, сейчас вы видите проявление истинно арийского характера… Гейден — в синей борцовке…

На ковре шла схватка борцов. Противник пытался положить Фреда на лопатки. А Фред упрямо стоял на мосту и, как понял Дорн, пытался сбросить соперника, сделать «высед». Наконец Фред подмял того парня под себя. Выпрямившись, он довольно поднял обе руки. Болельщики зааплодировали.

Дорн тоже захлопал. Фред увидел его, кивнул, перевел взгляд на директора и чуть нахмурился. Ах, эта наивная конспирация!

— Я хочу пригласить Гейдена пообедать со мной, — сказал Дорн, — поговорить с ним в непринужденной обстановке.

— Немедленно прикажу, чтобы в столовой вам накрыли — в зале для преподавателей.

— А разве занятия не закончены? Разве я не могу пойти с ним в город?

— Ах, вот что… Пожалуйста, господин гауптштурмфюрер, мы поощрим Гейдена несколькими часами отдыха. Кстати, он сделал прекрасный доклад по теории рас… И мы можем… — директор не договорил, потому что ученик Гейден слишком быстро оказался рядом.

— Хайль Гитлер!

— Здравствуй, Фред, — отозвался Дорн. — Я выхлопотал тебе несколько свободных часов. Проведем их вместе?

— Рад, господин гауптштурмфюрер! — он бросил быстрый взгляд на директора и добавил: — Надеялся увидеть вас вместе с господином Боу, но тот в отъезде…

— Что, манят лавры Вернера Зееленбиндера? — спросил Дорн Фреда, когда они покинули двор школы и вышли на тихую улочку, соединяющую фешенебельную улицу Германа Геринга, где в новых домах теперь жили высокопоставленные чины рейха, с Александрплац.

— Ты его знаешь?

— Кто ж не знает олимпийского чемпиона?

— Наш человек, — горделиво отозвался Фред. — Жаль, на позапрошлогодних играх его засудили. Пронюхали, видно, гады, что он собирался прямо с пьедестала почета заявить о сущности нацизма, о том, что нацизм несет Германии и немцам на самом деле… Не дали медали, чтоб не оказался наш Вернер под защитой Международного олимпийского комитета… Но мы еще поборемся…

— Поборемся… — повторил Дорн. — Австрию мы проиграли, дружочек. Позволили наци положить на лопатки целую страну… А аппетиты растут. У меня тут есть одно соображение. Слушай, где нам лучше поговорить с глазу на глаз, как ты думаешь?

— К тебе я не поеду. Честно говоря, мне очень кстати эта увольнительная, хотел бы домой заглянуть, папа болен. Проводи меня, там пешком пройдем и поговорим. И на обратном пути, если не уложимся.

Не откажешь мальчику в деликатности, понимает, что Дорн не сможет переступить порог старого дома. А отец, конечно, не выдержит встречи с Дорном.

— Ну, чего? Прошлый раз-то все нормально было?

— Да, Фред. Спасибо. Как папа?

— А я его видел? — огрызнулся Фред, ох, до чего же колюч стал мальчик. — Забежал на пять минут, с соседкой поговорил, чтобы приглядывала, она и так не отказывает… Врача бы хорошего.

— Будет. Тебе деньги нужны?

— Они всегда нужны. Только у тебя я не возьму. Чтоб не думал, будто я помогаю тебе из корыстных побуждений.

— О, господи! — вздохнул Дорн. — Я не тебе деньги даю, а твоему папе, на лечение…

Дорн достал бумажник и отдал Фреду все, что в нем было.

— Не знаю, когда мы теперь увидимся. Послезавтра я уезжаю, видимо надолго.

— Надолго? — переспросил Гейден. — Я вот еще что должен тебе сказать… Те люди, что старались для тебя, хотят, чтобы и ты был им полезен. В чем конкретно, не знаю. Но меня просили передать адрес: Вена, Ам Хоф, 10, Венская пожарная часть. Запомнил?

— Запомнил, — ответил Дорн…

Когда худенькая фигурка в черном мундире слушателя «школы Адольфа Гитлера» скрылась за старыми липами, Дорн подумал, что теперь самое время навестить генерала Гизевиуса — надо же посоветоваться относительно коррекции операции «Святой» в свете новых геополитических обстоятельств…

Гизевиус принял Дорна только поздно вечером. И как ни старался Роберт вывести разговор на интересующую его тему, ничего не получалось. «Пережать» он боялся. Оставалось только ненавязчиво доказывать генералу, насколько была бы полезна для работы с профессором этакая тактика запугивания. После австрийских событий впечатление может произвести лишь еще более мрачная перспектива.

Гизевиус в принципе идею одобрил, но не более того.

— Решите этот вопрос с Леем. Он по части интриг большой дока, — генерал засмеялся. — У вас ко мне все? В таком случае, Дорн, примите пожелания доброго пути. Чем скорее вы окажетесь в Лондоне, тем лучше. Встретите профессора во всеоружии, надеюсь, успеете организовать англичан на безусловную… — Гизевиус хмыкнул, — поддержку рейха.

Дорн понял — это его последнее слово.

«Видимо, Лей прав: Бломберг удален, но его идеи продолжают циркулировать. Лей в этом убежден. Почему? Потому что эта самая директива, или ее отдельные параграфы или дополнения к ней, и сейчас лежат в его сейфе. Да такой ли Лей крупный деятель, чтобы посвящать его в святая святых? Сомнительно, но попробовать все равно надо», — решил Дорн и поехал на Принцальбертштрассе.

Штандартенфюрер Лей был на совещании у Гейдриха. Дорн решил ждать, через полчаса Лей освободился. Дорн зашел в кабинет вместе с ним.

— Штандартенфюрер, обстоятельства заставляют меня спешить, генерал Гизевиус торопит, пора снова браться за старика.

— Так он же еще в Праге… — отозвался Лей.

— Тем лучше, сейчас, может быть, самое главное не столько обрабатывать Дворника, сколько тех, к кому он опять придет в Лондоне. Из этого и исходил генерал Гизевиус. Отсутствие Дворника в Англии в какой-то степени развяжет мне руки. Генерал посоветовал мне обратиться к вам, он считает вас мастером тонкой работы.

Лей, падкий на лесть, заулыбался, нарочито спохватился, что не предложил Дорну сесть, и жестом радушного хозяина указал на диванчик у окна. Вроде как пригласил поболтать непринужденно.

— Помните, мы говорили о вероятности подложить Дворнику дезинформацию для Бенеша? Генерал Гизевиус довольно благосклонно отнесся к этому вашему предложению.

— Моему? — удивился Лей…

— А разве нет? Мне показалось, что генерал Гизевиус оценил должным образом ваше руководство операцией.

— Гм, — крякнул Лей, вспомнив, как досадовал, что его обошли в разработке операции «Святой». — Я помню наш разговор, но…

— Между прочим, я видел эту бумагу у Гизевиуса, он показал мне ее… Но, думаю, он решил, что это ваша прерогатива — ознакомить меня подробнее с планами Бломберга относительно Чехословакии.

— Ах вот вы о чем… — разочарованно проговорил Лей. — Так и просите Гизевиуса, пусть он поможет вам составить «дезу».

— Это техническая работа… Зачем она генералу?

— Не понимаю, — пожал плечами Лей, — не понимаю. Старый документ, Бломберг уже не котируется… Я не думаю, что этот документ может произвести на Бенеша сильное впечатление. Уверен — директивы тридцать седьмого года известны вражеской агентуре, стало быть, известны Бенешу. Видимо, тут-то и заключена главная причина смещения Бломберга — его сейфы оказались дырявыми.

— В таком случае это и наша вина.

— Это вина абвера, Дорн. Мы тут ни при чем. И потом, это предположение — всего лишь моя собственная гипотеза.

— В таком случае вы противоречите себе, штандартенфюрер. Прошлый раз вы говорили мне, что у Йодля и Кейтеля нет самостоятельной политики и они…

— Я вам этого не говорил! — выпалил Лей.

— Да как же? Что вы так реагируете, штандартенфюрер?.. И тогда и сейчас мы беседуем без свидетелей. И только я знаю, что вы не считаете Бломберга тем полным старым маразматиком, каковым он уже стал в силу возраста, и что вы не слишком одобрили отставку министра. Отсюда и ваше отношение к его преемникам…

Лицо Лея пошло красными пятнами.

— Я говорил только о Кейтеле и Йодле!

«Ага, — усмехнулся про себя Дорн, — под преемником ведь можно понимать и самого фюрера, вот чего ты испугался».

— Разумеется, как может быть иначе? Ведь в душе вы остались верны опальному Бломбергу, считаете его идеи жизнеспособными, следовательно, не можете утверждать, что они не помогут нам в шантаже Дворника, а следовательно, и президента Бенеша.

«Пока ты шантажируешь меня, — подумал Лей, — и даешь понять, что способен «проговориться» тому же Гизевиусу, будто штандартенфюрер Лей — человек Бломберга и осуждает его отставку».

Лей понял, что сел крепко, и испугался. Однако инстинкт старого интригана подсказывал, что Дорну топить его, во всяком случае сейчас, невыгодно. Осторожно заметил:

— Конечно, меняется ситуация, меняется и подход к ней. Догматизм никогда не вел к успехам. Может быть, действительно можно что-то из старья использовать, обогатив, освежив… Но я не вижу необходимости делать это именно в вашем случае, Дорн.

— Почему? Сами говорите, документы старые. Следовательно, ими никто уже оперировать не станет. Но с другой стороны, это сильные документы, стратегически выверенные. А тактика… Нас же сейчас не интересуют частности. Что, со ссылкой на ОКВ, я бы мог подсунуть Дворнику? Вот ведь в чем вопрос. Как я понял генерала Гизевиуса, Бломберг предусматривал в первую очередь возможность помощи чехам со стороны русских и четко планировал упреждение этого вмешательства.

— Да… — задумчиво протянул Лей, и Дорн понял, что штандартенфюрер думает сейчас совсем о другом. О чем? Как ему не погореть да еще и лавры собрать на этой афере?

Дорн не ошибся — он неплохо изучил Лея.

— Положим, я помогу вам, — задумчиво сказал Лей. — Вы умница, хитрец эдакий, блеснете своими способностями, сработаете с профессором на все сто, получите очередной чин, очередной крест… А я? Я останусь в тени вашей доблести, опять останусь в тени, как это уже бывало. Но я тоже должен что-то получить.

— Что?

— Да вы это знаете не хуже меня.

«Он, конечно, имеет в виду показания Али Хонера против него, — подумал Дорн. — Боится говорить о них прямо, но эти слова у него на лице написаны».

— Конечно, штандартенфюрер, — легко согласился Дорн. — Ведь мы же делаем общее дело. Я только прочитаю, я не буду ничего записывать. А потом на основе этого документа мы сфабрикуем нечто новое… Я думаю, Альфред Науджокс грифы, печати и подписи изобразит в лучшем виде.

— Ладно, — Лей внимательно посмотрел на Дорна. — Роберт, я ведь надеюсь, что все это так и останется между нами. Годы показали, мы оба умеем молчать. И годы показали, что нам лучше не носить камень за пазухой. И если мы сейчас договоримся, это будет значить…

— Я вас понял, штандартенфюрер, — ответил Дорн.

«Все-таки ты еще меня боишься, все-таки ты еще помнишь, что я хоть завтра могу тебя разоблачить и доказать, как ты компрометировал национал-социалистское движение, как ты, пользуясь возможностями инспектора веймарской полиции, внедрился в движение с целью его подрыва».

— Сейчас у вас ничего нет с собой, — сказал вдруг Лей. — Давайте завтра. У меня ведь тоже ничего нет. Но мне могут дать на пару часиков для экстренной работы. Это я обставлю. Так что пораньше с утра.

— Исключительно пораньше, — кивнул Дорн, — у меня послезавтра самолет. В десять я должен быть в аэропорту.

— Договорились… Может быть, пойдем выпьем? — Лей просительно посмотрел Дорну в глаза. Тот едва сдержался, чтобы не рассмеяться Лею в лицо.