Шушниг стоял у окна. Он наблюдал, как внизу на Бальплац вооруженные штурмовики выстраиваются плотной цепью, оттесняют от здания бундесканцелярии демонстрантов. Кальтенбруннер сидит в машине, в железную трубу рупора подает команды. Слов не слышно, оттого кажется, что нижняя его челюсть поднимается и опускается, как у щелкунчика.

Часы пробили один раз. Половина четвертого. Половина четвертого пополудни 11 марта…

От демонстрантов отходит небольшая группа, люди идут к машине, говорят с Кальтенбруннером, показывают ему на здание бюро бундесканцлера — хотят пройти. Опять депутация? К кому? К Шушнигу или к президенту Микласу?

Миклас сидит за спиной Шушнига в кресле, не слышно даже дыхания президента. Только тихо стрекочет наборный диск телефона. Это Гвидо Шмидт, министр иностранных дел, звонит — бесконечно звонит в Лондон, в Париж, в Рим… Париж вообще не отвечает. Хорас Вильсон объяснил, что в данный момент экспедиционный корпус британской армии не совсем готов к боевым действиям. Муссолини был краток: «Я уже говорил, что считаю тактику канцлера Шушнига в Берхтесгадене абсолютно правильной и очень умной. Что вы еще хотите? О поддержке Италией австрийской независимости теперь не может быть и речи. Это парадокс».

Шмидт сам национал-социалист. И если он сейчас конвульсивно пытается что-то предпринимать, то лишь из страха, что реальная власть над страной перейдет из рук национал-социалистов к их берлинским патронам. Но ведь так и будет, так и будет…

— Вы должны, Курт, обратиться к народу по радио… — тихо сказал Миклас.

Президент все еще надеялся, что народные массы не позволят, австрийцы не дадут… О эта псевдодемократичность! Еще в феврале комитет представителей рабочих и их председатель Келер, а он, Шушниг знал, сотрудничал с коммунистами, потребовал от Объединенного комитета профсоюзов обратиться к канцлеру за разрешением провести сбор подписей под петицией — за независимую Австрию. Шушниг настоял, чтобы в петиции прозвучала формулировка: «За независимую, свободную, социальную, христианскую и немецкую Австрию». Но комитет организовал конференцию металлистов, а там сплошь все коммунисты, и они вычеркнули слова «христианская» и «немецкая», тогда Шушниг вообще запретил сбор подписей.

Утром, проезжая по улицам Вены, Шушниг видел массу радостного народа, который надеялся на счастливый результат плебисцита. Прошло несколько часов, и даже внешний вид улиц полностью изменился. Появились отвратительные типы, банды диких молодых людей, триумфально-шумные нацистские демонстрации, первые вооруженные отряды штурмовиков и эсэсовцев. Матери попрятали детей, из скверов бежали старики…

«Может быть, я напрасно приказал Янзе подать в отставку? — подумал Шушниг о начальнике Генерального штаба, — но его действия слишком авантюрны и неосторожны. Он считал, что военного столкновения можно избежать, Гитлер не прольет родственной крови, а вот оказать сопротивление следует. Он уповал на какие-то 125 тысяч солдат, 150 орудий… Но у Австрии нет современных танков! Я был прав, когда приказал отвести войска от границы, чтобы не спровоцировать столкновений… А Янза упорствовал, якобы стоит лишь продемонстрировать силу, стоит только взять в руки оружие, и Гитлер повернет назад, ибо начать войну с Австрией для него означало бы перечеркнуть всю пропаганду о кровном родстве и стремлении австрийцев к аншлюсу. Но теперь, даже если мы, я и Миклас, если мы отступим, на нашей совести не будет ни пятнышка австрийской крови, ни одной вдовьей и сиротской слезы…»

Звонок телефона. Нет, не международный. Шмидт схватил трубку.

— Шмидт! — крикнул громко… потом только повторял «да», «да», тон его падал все ниже.

— Это опять Инкварт, — сказал он, опустив трубку на рычаг. — Он повторил ультиматум Гитлера. И добавил, что если он не будет к семи вечера назначен канцлером, то войска рейха, которые уже находятся на границе или приближаются к ней, начнут продвижение по всему фронту, и Австрия прекратит свое существование… Вторжение будет приостановлено в том случае, если в половине восьмого мы сообщим о назначении нового канцлера.

— Я с утра готов к отставке! — нервозно выпалил Шушниг. — Я устал, в конце концов… от всей этой истории…

— В таком случае я тоже вынужден уйти в отставку. Я тоже переутомлен, — мрачно ответил Миклас. — Гвидо, что там у Скубла?

— Полицей-президент Вены уже докладывал, что граница у Зальцбурга закрыта полностью и железнодорожное сообщение с Германией приостановлено.

— Ну вот видите, Курт… — Шушниг подумал, что президент впадает в прострацию. При чем тут железнодорожное сообщение? Один танковый переход…

Шушниг опять посмотрел на площадь. Депутации не видно… Может быть, их пропустили? Он оторвался от подоконника, подошел к двери. Секретаря не было. На стульях для посетителей сидели штурмовики и офицеры СС. Шушниг захлопнул дверь.

— Там… Там они.

Миклас поежился. Зазвонил внутренний телефон. Шмидт, придерживая плечом трубку одного телефона, свободной рукой поднял вторую. Прикрыв ладонью микрофон, сказал:

— Канцлера просят выйти к депутатам рабочего комитета.

Шушниг быстро вышел. Он больше не мог видеть обреченного лица Микласа.

В нижнем зале приемов собралось человек двадцать. Среди них был и Келер, который вручил Шушнигу петицию рабочих. Три предложения: безусловная поддержка режима против нацизма; поддержка правительства Шушнига после обещания канцлера выполнить требования рабочих — свобода политической деятельности и право признания социалистического мировоззрения, свободные выборы Объединенных профсоюзов, право на издание ежедневной рабочей газеты, гарантии социального курса.

«Эти люди в своей борьбе не стесняются использовать тяжелейший момент в судьбе родины!» — Шушниг печально усмехнулся.

Будто прочитав его мысли, заговорил Келер:

— Господин бундесканцлер! Нас разъединяют массовые могилы февраля тридцать четвертого года, но мы живем в одном с вами доме, и этот дом горит. Если мы сегодня потушим вместе пожар, мы завтра поговорим, какой порядок навести в доме. Мы за активную борьбу с нацизмом, но и безусловно выступать за защиту нынешнего режима мы не можем. Да, мы настаиваем на осуществлении наших жизненных требований. Времени для торга нет. Мы за то, чтобы войти в легальные организации борьбы без всяких условий.

— Вена покроется баррикадами? Париж, девяносто второй год?.. — Шушниг покачал головой.

— Откройте арсенал, и мы их разгоним…

— Не ищите предлога для коммунистической революции… — тихо проговорил Шушниг и направился к лестнице.

У лестницы стояли эсэсовцы. Шушниг видел, как они небольшими отрядами входят в здание и занимают комнату за комнатой, зал за залом. Выстрелов слышно не было, но оружие они держали наготове.

У кабинета Шушнига стоял Кальтенбруннер.

— Вы пришли арестовать меня? — спокойно спросил Шушниг. Если да, он не окажет сопротивления. Просто все это кончится…

— Пока я не имею подобных указаний, — ответил глава австрийских штурмовиков и лихо откозырял канцлеру.

Кабинет Микласа тоже охранялся эсэсовцами. Они пропустили Шушнига. Миклас встретил его вопросом:

— Вы позаботились о своей семье, Курт? — встреча с профсоюзниками его не интересовала.

— Я отправил жену и дочь в Будапешт, к родным.

— Рискованно, — заметил Шмидт. — Сегодня Вена, завтра — Прага и Будапешт…

— Но ваша семья в Вене, ей ничто не угрожает… — усмехнулся Миклас. — Мои уехали в деревню. А для полной безопасности… Следует торопиться разве что в Москву.

— У вас еще есть силы шутить! — бросил Шушниг и снова занял свое место у окна.

— Что же остается, дорогой Курт… Мы в плену. Я принял вашу отставку. Обратитесь к народу. Срок ультиматума истекает. — Шушниг оглянулся на часы, он и не заметил, как ушло время, без двадцати восемь…

Радиостудия бюро бундесканцлера находилась в конце коридора. Шушниг шел к ней через строй черных мундиров. Его сопровождал — или конвоировал? — Кальтенбруннер.

Микрофон был уже включен.

— Президент Миклас просил меня сообщить австрийскому народу, что мы уступаем силе, так как не готовы в этой обстановке к пролитию крови. Мы решили приказать войскам не оказывать серьезного… — голос прервался, — не оказывать никакого сопротивления…

Когда Шушниг закончил свое выступление, в радиостудию зашел президент. Миклас молча показал бывшему канцлеру свой приказ о назначении канцлером Зейсс-Инкварта, потом взял микрофон:

— Я, президент Австрийской Республики Миклас, объявлю народу о своей отставке. Под давлением тяжких обстоятельств я вынужден передать всю полноту власти Артуру Зейсс-Инкварту. Он принимает на себя полномочия президента и канцлера…

В эту минуту Шушниг был уверен, что спас Австрию от кровопролития. Но трехсоттысячная армия вермахта уже шла на Линц.