11 марта Геринг назначил на десять вечера в Доме авиации прием в честь присвоения ему звания рейхсмаршала.

В четыре гауптштурмфюрера Дорна вызвал штандартенфюрер Лей.

— Вчера мы отправили обработанные документы в штаб связи. Но надо бы подумать вот о чем. Если чехи, гм, все-таки поддержат Шушнига, мы сможем оперативно ударить им в спину из их же тыла?

— Дост утром выехал в Ротенхауз. Уже звонил, мобилизация ударных отрядов Генлейна прошла на высоком уровне. Все готово.

— Я доложу генералу Гизевиусу, спасибо, Дорн. А ваша уверенность всегда так успокаивающе действует… — Лей многозначительно улыбнулся. — А как поживает ваш профессор? Он еще в Праге?

— Пока да.

— Вот и к лучшему. Пусть сидит дома. Он же может устроить в Париже или Лондоне такой переполох… А виноваты будем мы с вами, не остановили… — Лей поднял палец. — Вам пора к своему подопечному, Дорн, пора.

Дорн пристально посмотрел на Лея. Рискнуть или не стоит? Из головы все не шла та желтая папка, которую по ошибке сунул ему Гизевиус неделю назад. Вторично заглянуть в нее с ведома генерала, конечно, и думать нечего. Но вдруг удастся использовать Лея? Есть ли у него этот документ, нет ли, не так важно, но возможно он что-то знает о нем. Другой возможности может не представиться.

Озабоченно нахмурившись, сказал:

— Насколько мы с вами понимаем, завтра общая политическая ситуация уже будет иной. Следовательно, мне придется менять свою линию в отношениях с Дворником. Но у меня нет веских аргументов. А неплохо было бы продемонстрировать Дворнику некий документ, пошантажировать профессора…

Взгляд Лея стал настороженным, однако тонкие губы изогнулись в улыбке:

— Всему свое время, дорогой Роберт. Хотя мысль насчет возможности запугать Прагу правдоподобной дезинформацией недурна. Потом поговорим. Когда снова займемся конкретной работой. А сегодня нам дают возможность отдохнуть от трудов. Посмотрите, что я вам припас, — Лей протянул Дорну конверт с вензелем Геринга. — Думаю, прием в Доме авиации будет чрезвычайно пышен. Озаботьтесь принарядиться в штатское. Ненароком встретите кого-то из лондонских знакомых, хлопочи с вами потом, шведский лесопромышленник Дорн. А вообще я вам завидую, — он подмигнул панибратски, — в программе — «Штраусиана». Обожаю «Штраусиану», особенно польку «Анну». Видел давно, году в двадцатом, Тамару Карсавину… Она еще работает в Лондоне?

— Я не театрал, — ответил Дорн.

— Вот и пойдите, подразвеетесь и подразовьетесь.

— Охотно уступлю билет вам.

Лей тяжко вздохнул:

— Боюсь, — он бросил взгляд на старинные напольные часы, — мне вообще сегодня не отдохнуть в собственной постели. А вы человек молодой, светский, языками владеете… Кроме того, есть дело — на приеме потритесь среди дипломатов. Не обходите вниманием и прекрасных дам. Они существа болтливые, любопытные, а мужья им многое рассказывают, — Лей захихикал.

Как только Дорн вошел в зал, он мгновенно уловил тот дух напряженности, которым обычно сопровождается ожидание чрезвычайных событий. Послы великих держав толпились вокруг фон Папена, утром прилетевшего из Вены по срочному вызову Гитлера. Казалось, он проводит пресс-конференцию.

— Шушниг сам не ведает, что творит… — с обычной добродушной миной вещал фон Папен. — Плебисцит… Что такое плебисцит? Узаконенное разрешение народу противоречить правительству, ибо народ уже по самой своей сущности никогда с правительством не согласен. В самом деле, господа, ну кто любит непосредственное начальство? — Папен усмехнулся. — Если речь, конечно, не идет о вождях… Шушниг не вождь, иначе он был бы умнее. Совершенно не хочет учитывать очевидные вещи: плебисцит положит начало коммунистическому подъему, красные же используют любую возможность, чтобы не только высказать свое мнение, но и навязать его. А в Австрии и без того налицо сильная коммунистическая пропаганда, которая в момент кризиса может стать для страны весьма опасной. Поэтому сегодня, как никогда, помощь Германии австрийскому народу имеет большое значение не только в моральном плане, но и в практическом.

Андрэ Франсуа-Понсе, бледный, встревоженный, стоял в стороне от общего кружка. Как бы к нему подступиться?

Дорн окинул взглядом зал.

Жена мексиканского посла, высокая мулатка с шоколадной кожей и глазами цвета какао, ела мороженое, перелистывая программку балета, и явно скучала. «А вот эта дама вполне могла бы разговорить господина французского посла. И я бы узнал, что по этому поводу думают французы», — решил Дорн.

Он подошел к ней, они перебросились ничего не значащими фразами. Он заговорил о балете, она — о школах самбы, в которых разбиралась куда тоньше, как и подобало латиноамериканке.

— В таком случае, мадам, вам стоит поговорить с истинным знатоком хореографии, подлинным ценителем балета, — Дорн указал ей на Франсуа-Понсе…

— А… Так с мсье Андрэ я хорошо знакома… — улыбнулась мексиканка. — Пойдемте, я сейчас заставлю его выпить со мной коньяк. Раньше мой муж представлял нашу страну в Будапеште. Как там было весело! Как свободно на приемах, раутах! Никто никого не держал ни за руку, ни за язык, каждый общался с тем, с кем хотел, — она выразительно посмотрела на Дорна. — А сервизы, а гастрономия… Вы же, немцы… У вас даже мороженое не сладкое.

Дорн не мог бы с уверенностью сказать, что их появление чрезвычайно обрадовало французского посла. Мексиканка трещала без умолку. На лице Франсуа-Понсе застыла гримаса вымученной учтивости, и время от времени он бросал настороженные взгляды на Дорна.

— А как вам нравится новый хозяин дома на Вильгельмштрассе, мсье Андрэ?

— Это достаточно известная фигура, — процедил сквозь зубы Франсуа-Понсе.

— Он вам не нравится. Скажите… Жаль, конечно, барона Нейрата. Его просто-напросто обидели.

— Не пропадет. Ему уже обещан вполне приличный пост — протектора Богемии и Моравии.

— Богемии и Моравии? Я не знаю таких германских земель, Где это?

— В Чехословакии, сеньора, — невозмутимо ответил французский посол.

У Дорна забилось сердце. Значит, тот документ — вполне свежая директива к действию. И реализация ее не за горами, коль уже раздаются должности. Франсуа-Понсе можно верить, он очень осведомлен. Надо что-то немедленно делать. Ведь он может опоздать, ему могут не позволить увидеть Дворника до того, как войска рейха перейдут границу Чехословакии.

«Ах, как бы я хотел поразить профессора в самое сердце, заставить действовать. Слова он уже не воспринимает. Нужен документ. То, что я видел у Гизевиуса, говорит о многом. Война на носу. И Дворник должен это прочитать собственными глазами. Знать бы только для начала, где этот документ взять… Где достать? Через кого, черт побери!»

— При чем тут чехи? — не унималась мексиканка. — Бенеш политик сильный и не позволит издеваться над собой, как теперь издеваются над Шушнигом. Не понимаю. Зачем делать из Шушнига клоуна? Все-таки политический деятель. Все-таки глава правительства европейской страны. Это же не у нас, где мы сами разобраться не можем. Что Боливия, что Парагвай, что Уругвай — все на одно лицо, все болтают по-испански. И то суверенитет уважается, — мексиканка подняла указательный палец и чуть склонила голову. — А если кого-то обидели, мы заступаемся. Почему Франция не хочет вступиться за Шушнига?

Вопрос был так прост, прям и так наивен, что Франсуа-Понсе расстроенно посмотрел на нее и ответил с обезоруживающей искренностью, не свойственной дипломату:

— У нас сейчас некому заступиться. Кабинет Шотана подал в отставку. Я не могу дозвониться в Париж. Там некому снять телефонную трубку.

Мексиканка грустно покачала головой.

— А-ля-ля… зацокала языком, — а-ля-ля… Ай да мсье Шотан… Он просто не захотел взять на себя ответственность и решить, как Франция станет действовать, если наши уважаемые хозяева… — улыбка мексиканки была так презрительна, что Франсуа-Понсе потупился. Она церемонно поклонилась французскому послу и величественным кивком подозвала Дорна, высказав желание проследовать в зрительный зал.

Спектакль должен был уже начинаться, но время тянули, все еще не появился Геринг.

Дело было в том, что Герман Геринг с одиннадцати утра неотлучно находился при Гитлере.

— Зачем я кормлю эту свору?! — кричал Гитлер на рейхсмаршала. — Зачем я должен содержать этих сутенеров, этих жиголо?! Тавса, Зейсс-Инкварта, Райнера, Бюркеля, который уже считает себя гауляйтером Вены, Кеплера, Кальтенбруннера и его опившихся пивом штурмовиков?!! Где Гесс? Папена ко мне! Мне нужен Браухич! Где Кейтель?.. До сегодняшнего дня я считал, что осуществление соглашений от 12 февраля автоматически приведет к аншлюсу… А Шушниг затевает плебисцит. Значит, завтра… Нет, сегодня… Нет, ночью! Чтоб к утру все было кончено! Это приказ. Кто у вас под рукой? — он посмотрел на прибежавшего Гесса.

— Сегодня у меня в канцелярии был Кеплер.

— Вот и пусть немедленно летит в Вену и делает что угодно, но плебисцит должен быть отменен! Я не понимаю, почему бездействует этот болван Зейсс-Инкварт!

— Он действует. Только по-своему, — ответил Гесс. — Право же, ему совсем не хочется делить с кем-то власть. С рейхом в том числе.

Гитлер нервно рассмеялся:

— Я слишком много сделал для него, он зазнался. Ладно, сообщите, что я даю ему свободу действий.

— Что еще сказать Зейсс-Инкварту? — спросил Видеман, уже держащий наготове ручку и папку для бумаг. — Я записываю, мой фюрер.

Гитлер сосредоточился:

— Первое. Демонстрации против плебисцита. Отмена плебисцита. На это необходимо ответить также демонстрациями. Рудольф, пусть министерство пропаганды поможет им с наглядной частью… Второе. Отставка Шушнига. Также демонстрации с требованием его отставки. Потом — демонстрации с требованием передачи власти наци. Демонстрации с требованием аншлюса. Если Шушниг вступит в борьбу, действовать на местах эффективно и слаженно. Сил захватить бюро канцлера достаточно. Браухич, готова ли наша армия поддержать восставшую Вену?

— Мой фюрер, — генерал улыбнулся, — если вы хотите использовать армию для подкрепления блефа путем демонстрации сил, то вы можете на нас положиться. Но для более серьезного дела мы еще не готовы.

Гитлер просверлил Браухича пристальным взглядом и медленно проговорил:

— Хорошо. Но тем не менее. Мы можем поставить на границе части 7-й армии? Я знаю, я там был недавно… И люфтваффе? — он повернулся к Герингу.

Тот предвосхитил вопрос и выпалил только одно слово:

— Безусловно! — Но тут же торопливо добавил: — Если мы сегодня будем формировать австрийский кабинет, министром юстиции надо назначить моего шурина. Он прекрасный юрист… И полная ариизация промышленности и банков! Концерн «Герман Геринг» готов принять в состав…

— Да подождите, Герман, — недовольно поморщился Гесс, — успеете… с продукцией на ярмарку.

— Вы забываете, Рудольф, у них золотой запас 230 миллионов марок! — намек Гесса до Геринга не дошел, он уже весь был в дележке.

Гитлер ждал, глубоко запрятав тревогу, — вдруг Шушнигу все-таки помогут те же французы, вдруг все сорвется… Гитлер пропустил мимо ушей подсчеты Геринга и расчеты Браухича, который тоже вычислял, что на присоединенной территории вермахт сможет призвать ни много ни мало 500—600 тысяч солдат — это 35 новых дивизий…

Без пятнадцати три в приемной адъютанта фюрера Видемана зазвонил телефон. Геринг с поспешностью, ему мало свойственной, устремился на звонок. Он не ошибся — на проводе была Вена. Зейсс-Инкварт доложил, что плебисцит отменен.

— Одну минуту, — ответил Геринг, — я должен сообщить это фюреру, но от себя добавлю, что на этом нельзя останавливаться, — он положил трубку на стол.

В кабинете стояла тишина. Все знали, что скажет Гитлер, но ждали, чтобы слово было произнесено.

— Этого мало, — сказал Гитлер, — но это первый шаг. Шушниг отказывается апеллировать к австрийцам, значит, не уверен в твердости своего положения. Что ж… Значит, немедленно требовать его отставки! И назначить время — до… до половины восьмого вечера. Если ультиматум не будет принят, на Вену посыплются бомбы. Так и передайте Зейсс-Инкварту.

Боком в кабинет вошел Геббельс.

— Может быть, — с ходу включился он в разговор, — может быть, если Зейсс-Инкварт примет пост канцлера, нужно позаботиться о его обращении к народу? — Гитлер кивнул. Геббельс всегда понимал его желания, как никто другой. — Мне нужно время…

— Он подождет, — Геринг кивнул на двери в приемную, где на столе так и лежала телефонная трубка. Когда Геббельс — писал он очень быстро — положил перед ним два листка: текст речи будущего канцлера и телеграмму Зейсс-Инкварта Гитлеру, пошел к телефону.

— Окончательный текст ультиматума таков, — строго сказал Геринг в трубку. — Отставка Шушнига и назначение канцлером Зейсс-Инкварта. Текст вашего обращения по радио к австрийскому народу и текст вашей телеграммы фюреру сейчас будут отправлены на аэродром с Глейзе-Хорстенау. Список членов кабинета привезет Кеплер, когда состав будет окончательно согласован. Слушайте текст телеграммы: «Временное австрийское правительство, которое после отставки правительства Шушнига считает своей задачей установление мира и порядка в Австрии, направляет германскому правительству безотлагательную просьбу о поддержке его в этой задаче и помощи, чтобы избежать кровопролития. С этой целью оно просит германское правительство прислать как можно скорее германские войска». Впрочем… — Геринг помедлил, — впрочем, посылать эту телеграмму нет смысла. Мы же имеем ее текст, так что будем считать, что в Берлине она уже получена.

Выслушав ответ Зейсс-Инкварта, Геринг положил трубку и вернулся к Гитлеру со словами:

— На случай неожиданного сопротивления правительства Зейсс-Инкварт готов выставить шесть тысяч штурмовиков и пятьсот офицеров СС. Так что, безусловно, 7-ю армию придется… — он озабоченно посмотрел на часы, прикинул, сколько времени осталось до истечения срока ультиматума, и спохватился:

— Я совсем забыл!.. У меня же сегодня вечером в Доме авиации прием… Ну, ничего, пусть начинают без меня. Там еще балет… А здесь есть много вопросов, которые стоит решить сейчас. — Геринг был озабочен тем, как ему обойти Тиссена и прихватить не только металлургические, но и химические предприятия Австрии в свой концерн. И Шахт, конечно, станет путаться под ногами. «Нужно сказать Адольфу, чтобы он сам следил за перераспределением. Иначе мы просто все вцепимся друг другу в глотки». — Я уже говорил, в банках Австрии вклады семьи Ротшильд… Химические комбинаты… То, чего недостает «Донау хеми АГ»… Оружейников, конечно, возьмет Крупп. Я все должен учесть, все производство Австрии включить в четырехлетний план! А мой концерн «Герман Геринг»…

— Кто будет штатгальтером? — вдруг спросил Геббельс.

— Зейсс-Инкварт… — бросил через плечо Гесс.

— А… Зейсс-Инкварт… — в голосе Геббельса слышалось разочарование, будто он сам претендовал на это место.

— Ариизация промышленности — дело национал-социалистской партии, ей и должны принадлежать ее выгоды, — продолжал Геринг, не слушая никого.

— И все-таки я боюсь скандала, — сухо кашлянув, обратился Гесс к фюреру. — Чемберлен говорил об эволюционном процессе аншлюса. Может статься, им предстоит разочарование.

— Они просто хотят торговаться с нами, — быстро ответил Гитлер, и в его только что полусонно прикрытых глазах опять вспыхнула ярость. — Они хотят сделать из Австрии разменную монету, чтобы получить у меня самые выгодные гарантии для себя. Если я буду ждать, когда они соблаговолят… Я не буду с ними торговаться. Быстрый военный захват Австрии сам по себе исключит подобную возможность! Меньше слов, больше дела… Галифакса Риббентроп прижал, англичане не пикнут!

Зейсс-Инкварт позвонил в половине седьмого, Геринг доложил Гитлеру, что президент Австрии Миклас отказался назначить Зейсс-Инкварта канцлером.

— Будем ждать. Так и передайте ему, будем ждать. Пока это не свершится… А к восьми часам вечера пусть начнется штурм, — ответил Гитлер.

Геринг мог уже уехать, но задерживало желание проверить, включен ли шурин в состав нового австрийского кабинета. Когда Кеплер со списком министров уехал на Темпельгоф, Геринг со спокойной душой отправился наконец в Дом авиации…

Рейхсмаршал сразу прошел в свой кабинет и приказал адъютанту пригласить к нему чешского посла.

— Даю вам честное слово, господин Мастны, — сказал с лицом тревожным и озабоченным, — ваша страна не имеет ни малейшего основания испытывать какие-либо опасения в отношении Германии. Единственное, что хотелось бы… — он в упор посмотрел на посла, — получить заверение вашего правительства, что оно не намерено в связи с событиями в Австрии проводить мобилизацию.

Мастны немедленно отправился в посольство, обещая через полчаса передать Герингу ответ президента Бенеша. Только когда Мастны вернулся из своего посольства и принес Герингу заверения Бенеша в полной лояльности к происходящему между рейхом и Австрией, рейхсмаршал наконец вышел к гостям.

Время приближалось к полуночи. Он, как добрый хозяин, с бокалом пунша обходил приглашенных. Жал руки мужчинам, целовал женщинам, кивал и улыбался. Но каждому он повторял одну и ту же фразу:

— Отсутствие добросовестности со стороны канцлера Шушнига заставляет нас действовать решительным образом. Шушниг саботирует все договоренности…

Геринга остановили тревожные глаза Франсуа-Понсе:

— Что-то стряслось у вашей возлюбленной Марианны? — любезно осведомился он.

— Если угодно, господин рейхсмаршал, президент Лебрен поручил сформировать новое правительство Леону Блюму.

— Опять Блюм! А я слышал, что французы кричат на всех углах: «Долой евреев!», «Блюм — это война!» Неужели меня опять обманули? — он улыбнулся, скрывая досаду.

Посол Французской Республики ничего не ответил.

К Герингу протиснулся польский посол Липский и, решительно взяв рейхсмаршала за рукав (даже оцарапался о шитье его мундира), отвел в сторону и яростно зашептал:

— Мы должны получить какую-то компенсацию. Мы же поддерживаем вашу акцию. Качественно, ввиду своего геополитического положения, Литва является очень ценной и весьма желанной компенсацией для нас. Вы же знаете, это и ваше, и наше решение — совместно добиваться политического подчинения Литвы Польше. Сценарий, конечно, ваш, но исполнение-то наше… Вчера на литовской границе пролилась и польская кровь. Повод есть. Далее — ультиматум… — посол многозначительно поднял бровь.

«Он что, собирается шантажировать? Меня?» — изумленно подумал Геринг, улыбнулся и ласково напомнил зарвавшемуся поляку:

— А Клайпеда? Вы не забыли, что Клайпеда — наша? Только вы начнете акцию против Литвы, мы тут же оккупируем Клайпеду. Необходимые меры уже приняты. Потому что русские обязательно зашевелятся. А против русских мы можем быть сильны только вместе. На шум в Лиге наций, если его поднимет Литвинов, не стоит обращать внимания.

— Ваши слова можно расценивать как предложение о военном сотрудничестве? — прямо спросил Липский.

— Разумеется…

«Неужели не понимает, что это слишком серьезно, чтобы бросать слова на ветер!» — чертыхнулся про себя Геринг.

— Жму руку, — и посол быстро направился к выходу.

«И этот побежал патрону звонить, — беззлобно усмехнулся Геринг. — Это же надо! Их, оказывается, устраивает… Скажите спасибо, что раздел Литвы устраивает и нас и не слишком пока беспокоит остальных».

Сияя улыбкой, Геринг подошел к британскому послу Гендерсону все с теми же словами о недобросовестности Шушнига.

Гендерсон слушал с непроницаемым лицом. Герингу не понравилась эта маска невозмутимости, она не сулила так ожидаемого от англичан одобрения.

— Но господин рейхсмаршал… — наконец произнес Гендерсон. — Если даже канцлер Шушниг и недостаточно благоразумен, разве это основание, чтобы Германия совершала столь грубое насилие?

«То, о чем говорил Гесс, — отметил Геринг, — впрочем, нет, обычное британское лицемерие… Галифакс же заверил Риббентропа, что ему до Австрии дела нет. Однако следует принять слова посла за чистую монету».

Геринг взглянул на часы:

— Слишком поздно. Фюрер уже выехал из Берлина, чтобы завтра утром вступить в Вену.

Перед отъездом из рейха Гитлер подписал приказ о вторжении в Австрию. В приказе особо выделялось:

«В случае сопротивления сломить его при помощи оружия с величайшей беспощадностью».