Первую половину дня 10 марта министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс провел в обществе Риббентропа.

Бывший посол, а ныне рейхсминистр иностранных дел вдруг «вспомнил», что не нанес предписанных протоколом прощальных визитов. Галифакс был уверен, память новоиспеченному министру освежила вчерашняя речь Шушнига. Объявленный в Австрии плебисцит в планы Берлина явно не входил, и Гитлер, вероятно, думает теперь, как повернуть внезапно вышедшую из-под контроля ситуацию.

Вчера Вильсон передал Галифаксу слова Чемберлена: «Если бы мы могли сесть с господином Гитлером за один стол и с карандашом в руках пройтись по всем его жалобам и претензиям, это сильно прояснило бы отношения».

«Стало быть, — понял Галифакс, — на Невилла произвело впечатление полуофициальное заявление Гитлера нашему Гендерсону, что он не потерпит вмешательства третьих лиц в отношения Германии с родственными странами или со странами с большим количеством немецкого населения. Вот так! А ведь это намек и на чешско-судетский вопрос. Я не могу отойти от официального заявления премьера».

Встретившись с Риббентропом, Галифакс сказал, степенно покачивая головой:

— Я рад за вас, господин Риббентроп, искренне поздравляю с высоким назначением. Вы внесли огромный вклад в улучшение англо-германских отношений. И теперь я смею заверить, что политика рейха в отношениях с родственными Германии государствами является исключительно вашей прерогативой.

— Я так и думал, — перебил его Риббентроп, поведя подбородком. — У вас нет другого выхода.

— Э… — замялся Галифакс, не любивший прямых формулировок даже в самых доверительных беседах. — Э… Я надеюсь, поскольку эта политика направлена на укрепление мира в Европе, ее воплощение будет мирным.

— Это как получится, — пожал плечами Риббентроп, и Галифакса передернуло от вульгарного жеста. Однако он не подал вида.

— В противном случае, — сказал он еще осторожнее, — непредвиденные осложнения… События в Вене могут вызвать замешательство, к примеру, в Венгрии, Югославии, Албании, Румынии.

— И у них нет выбора. Они должны войти в фарватер нашей политики, — отрезал Риббентроп.

«Все это так, — подумал Галифакс, — и венгры, и югославы, и румыны, даже болгары, естественно, затанцуют под вагнеровские мелодии, столь любимые Гитлером, но… Что будет с капиталовложениями Франции, США и самой Англии в этих странах? Австрия к тому же должна британской казне. Как тогда быть с долгом? С кого его получить, простите? Они же присвоят золото Габсбургов не за тем, чтобы им швыряться…»

— Есть щекотливая тема, сопряженная с волеизъявлением австрийского народа. Я имею в виду те финансовые вклады, которые казна Великобритании, а также некоторые состоятельные подданные его величества дали в оказание помощи…

Риббентроп так глянул, что Галифакс осекся.

— Я виделся с генералом Айронсайдом. Мы слегка пофилософствовали. Ваш генерал понимает, если вы высадите армию на континенте, это будет повторение боев времен мировой войны, только в более трудных условиях.

Это уже угроза! Неужели в ответ на намек об австрийских долгах?

Выйдя из минутного оцепенения, Галифакс торопливо сказал:

— Разумеется, мы глубоко уважаем законные требования рейха о возвращении колоний и поэтому укрепление Рейхсбанка иными источниками будем считать закономерностью развития германской экономики. Думается, средства к достижению этого положения не будут выглядеть в глазах общественности силовым решением.

Риббентроп заерзал в кресле. Действительно, общественное мнение… Это неприятная штука. Фюреру удалось с ним справиться пока только в Германии.

— Каждый нормальный англичанин, — Риббентроп нашел что ответить, — прежде всего должен спросить себя: какое мне дело до Австрии?

— Великобритания действительно не связана с Австрией какими бы то ни было обязательствами, — вынужденно согласился Галифакс.

— Что же касается общественности, — Риббентроп улыбался дружески, чуть снисходительно, — поезжайте, сэр, посмотрите, как мы управляем общественной жизнью, — и вдруг рассмеялся. — Летом на озера хорошо поехать или в горы… — Неожиданно встал и откланялся, пожав Галифаксу руку.

Деловое утро завершилось. Галифакс перешел из кабинета, того самого, откуда было выкрадено досье Идена «Германская опасность», в комнату отдыха, толкнул низкую, неприметную дверь и оказался в маленькой часовне. Изображения святых подсвечивались электросветильником в форме церковной свечи. Глава Форин офис опустился на колени и вознес благодарственную молитву. Получив пост министра иностранных дел, он распорядился соорудить для себя в апартаментах часовню и всегда — до и после серьезного политического шага — удалялся туда, дабы просить высшие силы укрепить и просветить его разум.

Ланч Галифакс пропустил, обедать собирался у дочери, леди Фавершем.

— Ты плохо выглядишь, папа, — тревожно сказала леди Элисон, озабоченно тронула лоб отца прохладной ладонью. — Рука? — и она бережно коснулась искалеченной на фронте кисти, скрытой под черной перчаткой.

— Я в порядке, — ответил Галифакс. — Немного утомлен. С Риббентропом тяжело общаться…

— Как с любым человеком не нашего круга, — понимающе кивнула леди Элисон, взяла его под руку, и они не спеша принялись подниматься на третий этаж, где лорду Галифаксу дочь отвела крыло — две комнаты с ванной и, разумеется, часовней.

— У тебя много приглашенных? — спросил Галифакс.

— В основном все свои. Асторы, Доусон, из интересных — один русский эмигрант… Да, утром я получила визитку Конрада Генлейна.

— Тебе следует быть осторожней с ним. И вообще, чем меньше… общаешься с жителями континента… Я прилягу…

Когда дочь ушла, Галифакс с удовольствием растянулся на кушетке. Долго устраивал больную руку. Подумал, что за обедом следует быть аккуратней, чтобы не расшалилась печень. В Дели у Галифакса был отличный повар-индус, он научил понимать толк в восточной кухне. Однако европейская печень взбунтовалась, и с тех пор приходится остерегаться.

За обедом Галифакс съел только кусочек тушенной в сливках баранины и отварную осетрину. В конце концов, обед предполагает не столько тонкость яств, сколько утонченность обстановки. Галифакс отдыхал душой и телом, любуясь красавицей дочерью, ее супругом, это образец британца, — жаль, что он мало занимается политикой. Но с другой стороны, должен же быть в Ист-Энде дом, где от нее можно отдохнуть. Неплохо, что это дом зятя. И вдруг главный редактор «Таймс» Доусон сказал:

— Объявив плебисцит, Шушниг только усугубил свое положение. Говорят, у Гитлера от возмущения случилась истерика. Нет, Шушниг не устоит. Только бы акция прошла тихо. Если меня не ввели в заблуждение, все решится к утру. У меня два сына, и оба призывного возраста.

Нэнси Астор вдруг всхлипнула:

— Если бы моя бедная девочка была жива… Она смогла бы обручиться…

«И она была бы жива, если бы не ты», — зло подумал лорд Галифакс.

Леди Астор, как прозелит секты «Христианское знание», не признавала медицину, считая, что только бог может помочь человеку в болезни. И ее дочь умерла от простуды.

— О вашем сыне рассказывают, что он чуть ли не коммунист, леди Нэнси, — заметил один из гостей, человек с ярко выраженным восточным типом лица.

«Откуда он? Из доминиона? Ах, да… — вспомнил Галифакс. — Нас же знакомили… Титулованный эмигрант из Грузии, запамятовал сложную фамилию…»

Лорд Астор только снисходительно улыбнулся. А его жена с неожиданной веселостью ответила:

— О… Наш мальчик не забыл моей поездки в Москву, когда я убедила Сталина, что Англия придет к коммунизму раньше Советов. Наш мальчик верит каждому слову своей мамочки и старается не отстать от прогресса.

Леди Фавершем настороженно передвинула посуду перед собой и кивнула лакею. Тот принялся обходить гостей с бутылкой сотерна.

Леди Астор покачала головой:

— Вы же знаете, я пью только сельтерскую и ем только овощи. А вы, мистер Доусон, чтобы не сокрушаться о судьбе сыновей-призывников, выступили бы со статьей. И дали бы понять немцам и всем остальным, насколько нас вся эта история мало трогает, — она обвела присутствующих горячечным взглядом. — Мы понимаем, что Гитлер толкает мир к войне, но нам нужно делать вид, что мы не понимаем, и Гитлер останется в дураках. С ним следует вести себя так, словно ничего не происходит. Мы его обезоружим.

Хорас Вильсон, советник Чемберлена, поднял голову от салата:

— В этом что-то есть… Действительно, к чему выяснять отношения? Только заострять их.

— По собственному опыту знаю, — кокетливо улыбнулась леди Фавершем, — выяснение отношений лишь провоцирует ссору. Я ждала сегодня Генлейна, но…

— И слава богу, — проворчал тихо Галифакс, но леди Астор расслышала и обратилась к нему:

— Я с удовольствием пообщалась бы с Генлейном. Что он думает об австрийской проблеме, разве не интересно? Да, и когда ждать событий в Праге?

— О боже… — тяжело вздохнул Галифакс. — Какая разница… И уж что считает Генлейн… Меня это совершенно не интересует. Он не политик. И как проводник наших идей вряд ли употребителен. Экстремист. Одиозная личность. Но… здесь недавно был профессор Дворник. Мы очень мило говорили с ним. Я думаю, он сейчас был бы кстати. Он близок к Бенешу, и вот он мог бы стать нашим рупором в Градчанах.

Хорас Вильсон отложил вилку и решительно сказал:

— Дворника нельзя упускать. Я думаю, Нэнси, вы должны взять над ним патронаж. Некоторые пытаются убедить этого чеха искать мирных гарантий его стране только в СССР. Видите ли, потому, что победа над Германией может быть осуществлена только большой сухопутной армией. Вы представляете, что это такое? Поэтому мы должны контролировать Дворника. Что же касается России, она должна быть в настоящее время полностью оставлена в стороне. А в один прекрасный день господствующая там система должна исчезнуть. Жаль, что французы никак не хотят этого понять.

Леди Астор постучала вилкой о край фужера:

— Ваши рассуждения крайне полезны, мистер Вильсон. Сегодня четверг. В субботу я приглашаю всех заинтересованных к нам в Кливден. Предлагаю: составить комитет по борьбе за полное бескровное решение всех вопросов, поставленных перед нами господином Гитлером. Кто привезет ко мне Дворника? Он в Лондоне? Кстати, если Риббентроп задержится, так пусть и он приедет, мы же должны показать ему, что ничего не понимаем… — и она пронзительно расхохоталась.

— Так что же Дворник, Элисон? — спросил Галифакс дочь. — Он в Лондоне?

— Я выясню. По-моему, он был недавно в Кентербери. Кстати… Надо как-то обуздать настоятеля Джонсона. Он же дурно влияет на Дворника. Но мало этого, Джонсон уже с амвона ведет красную пропаганду. Он компрометирует кентерберийскую кафедру!

— Сместить Джонсона невозможно, — буркнул Вильсон. — При всем желании. Это противоречит закону.

— Боже мой, — вздохнула леди Астор. — И об этом говорите вы, Хорас? Когда мы прекратим придумывать законы, которые нам же вредят? У нас в Америке, чуть что, сразу же принимают поправку в конституции.

Вильсон покосился на лорда Фавершема и ехидно ответил:

— Дорогая Нэнси, обратитесь с этим к нашему гостеприимному хозяину. Он в палате лордов только тем и занят, что утверждает эти самые законы.

«Как вовремя, однако, меня сюда пригласили, — думал Багратиони, слушая застольную беседу. — Подопечный Дорна, оказывается, вызывает куда больший интерес, чем я предполагал. Они хотят сделать на него свою ставку. И надо отдать им должное, они способны активно и влиятельно противостоять усилиям Роберта. Скорее всего, сумасшедшая Астор начнет эксплуатировать пацифизм профессора — «лишь бы все было тихо…». Дорн в Берлине. Придется попросить Нину написать ему, я сделаю приписку. Видимо, нужно чем-то потрясти профессора настолько, чтобы, вернувшись сюда, он уже не смог бы доверять этим людям. Что же на уме у богослова? Как бы не хотелось, чтобы Дворник действительно стал рупором этого кружка в Градчанах! Что предпринять? Посеять в Кливдене сомнения в сильном влиянии профессора на Бенеша? Или как-то продемонстрировать, что Дворник уже сориентирован на Москву? Не охладит ли это пыл здешней компании? Не подбавит ли азарта в приручении чеха? Да, — с горечью думал он, — Россия, по их мнению, должна быть оставлена в стороне. И ради этого они готовы пренебречь даже собственным спасением. Я передам эти разговоры в Центр, наши должны знать о них при подготовке переговоров с Францией и Англией. И пожалуй, надо найти возможность пригласить Дворника в Бивер-хилл, если он действительно в Лондоне. И пригласить преподобного Джонсона. Пусть поговорят. Джонсон конечно же разовьет перед ученым собратом свою идею об общности христианства и коммунистической морали. А я найду, чем дополнить философский диспут. Надо будет перечитать писание или потолковать с Мари — она не уступит любому богослову. Что там сказано о войне, мире и лицемерии?»

Багратиони поднялся из-за стола и со всеми гостями направился в картинную галерею. Лорд Фавершем решил похвастать новым приобретением — удалось купить на аукционе полотно старых голландцев. По пути лорд Астор рассуждал о системе коллективной безопасности…