Утром 9 марта радио Инсбрука передало речь канцлера Шушнига. Шушниг назначил плебисцит на 13 марта — всеобщее голосование за свободную независимую христианскую Австрию.

Профессор Дворник вдруг ощутил душевный подъем. Нет, не зря он все же ездил в Вену — Курт решился. Плебисцит — это борьба. Нужно сегодня же ехать в Прагу. Дворник глянул на часы. Девять. Гофман уже начал прием.

Когда пришел в клинику, Гофман был занят.

Дворник нетерпеливо прохаживался по приемной и мысленно уже репетировал разговор с президентом Бенешем:

«Только безволие французов позволило Гитлеру захватить Рейн. Действия Шушнига — это сопротивление. Необходимо подхватить это знамя, помочь Шушнигу. От Братиславы до Вены два часа пути. Армия успеет вовремя. Я рад, я счастлив, что, почти раздавленный, Шушниг нашел силы. Победа Шушнига — это и наша победа. Гитлер уйдет, если показать ему кулак. Все можно сделать без французов и русских. Румыния нас поддержит, я знаю. Она не может отойти от идеи коллективной безопасности. Нашей коллективной безопасности — малых демократических государств. Возможно, тогда и Бек одумается…»

Дверь открылась, и Гофман пригласил Дворника в кабинет.

— Я пришел предупредить вас, доктор, что вынужден выехать сегодня в Прагу.

Гофман с сомнением покачал головой:

— Ситуация в связи с объявленным в Австрии плебисцитом, боюсь, обострилась. Не вернее ли будет оставаться пока в нашей провинциальной тиши? События не заставят себя ждать…

— Именно поэтому я должен уехать.

— Именно поэтому? — переспросил Гофман со значением и опять замолчал. — Дворник видел, он что-то обдумывает. Наконец Гофман сказал:

— Вы можете уехать около пяти вечера, профессор, не раньше. Поездом на Хомутов — он приходит туда как раз перед пражским экспрессом. С билетом я помогу вам. Фрекен Ловитц, кстати, заканчивает курс лечения, и, как я заметил, она явно затосковала от однообразия нашей курортной жизни. Профессор, сделайте милость, возьмите фрекен в Прагу. По моим наблюдениям, ее жизнь весьма пресна. Это в определенной степени усугубляет тяжесть ее заболевания.

Дворник пожал плечами:

— Ради бога… Если фрекен Ингрид выскажет подобное пожелание. Буду рад служить достойной даме.

«Не знаю, какие планы строил Дорн, прося меня познакомить Дворника с фрекен Ингрид, но, кажется, сейчас единственный момент, когда я могу что-то реально сделать для Дорна, — подумал Гофман. — А может быть, воспользоваться моментом и… Конечно, я не могу дать понять Дворнику, что знаю о его миссии, сам он ничего не говорил мне. Но ведь мне давно известно о его близости с президентом, и, чуть поколебавшись, Гофман начал:

— Извините, пан Феликс. Возможно, я превышу свои полномочия врача. Но я уверен, в Праге вы встретитесь с господином Бенешем. Я прав?

— Трудно сказать. Если его превосходительство сочтет необходимым подобную встречу. А в чем дело?

— Я беру на себя смелость просить вас передать президенту чаяния народа. Я немец, вы это знаете. Но я чехословак. Рядовой гражданин республики, — Дворник видел, Гофман крайне взволнован. Что с ним? Откуда это желание через пациента, профессора, довести свое мнение прямо до президента? Дворник не любил, когда откровенно вмешивались в его дела. — Как я, думают многие, если не все, — продолжал Гофман. — Во всяком случае, все честные, любящие родину патриоты. Мы думаем, речь канцлера Шушнига — это последние конвульсии, это агония. Давление на Австрию слишком сильно, чтобы выжить. Шушниг опоздал с плебисцитом. Плебисцит — вчерашняя мера. Вот что значит промедление. Наш президент не должен ждать, когда в его руках больше не останется единственной и последней возможности сопротивления. Народ поймет его и поддержит, Советы не оставят нас. Русские — наши братья по крови. К чьей помощи человек прибегает охотнее? К помощи брата или соседа?

— Это зависит от семейных отношений, — ответил Дворник, — и братьев у нас много. Можно обратиться к любому из них. Не только к русскому, но и к польскому, и к румынскому…

Лицо профессора стало отчужденным. Это покоробило Гофмана.

— Профессор, не уходите от разговора!

— Пан Карел, я неподходящий объект для агитации.

— Неужели вы думаете, что русские способны навязать нам свой режим в обмен на помощь?! У них есть пословица: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Дворник пожал плечами и отвернулся к окну. Гофман встал рядом с ним:

— Гнусные сплетни распространяют наши враги, чтобы посеять недоверие к русским, чтобы оставить нас беззащитными!

— Предполагать можно многое, — тихо ответил Дворник. — Но предположения чаще и остаются предположениями. Вы испортили мне настроение, пан Карел. Вот увидите, австрийцы постоят за себя, плебисцит расставит все на свои места. Гитлер не сможет игнорировать его итоги. Он еще вынужден считаться с общественным мнением.

— Силе может противостоять только сила.

— А разве общественное мнение — не сила? Вы сами только что апеллировали к общественному мнению, которое хотите донести до президента. Я вам ничего не обещаю. Но если представится возможность, я передам президенту мнение рядового гражданина пана Гофмана. Только стоит ли мне при этом добавлять, что этот рядовой гражданин — бывший интербригадовец и даже, кажется, коммунист? Боюсь, такое уточнение сразу выделит ваше мнение из общего ряда. Разве ваша партия не строит на вмешательстве Советов свои расчеты?

— Не ожидал от вас такой обезоруживающей прямоты. На что же вы надеетесь, пан профессор? Вы, патриот, чех?

— На провидение, пан Карел. Так что вы говорили о фрекен Ловитц? Она, кажется, в вашей приемной.

Гофман смутился.

— Да, я приму ее. Но прежде скажите, профессор, вам известно, о чем говорил президент Бенеш с неким профессором Гаусгофером?..

Дворник окинул Гофмана высокомерным взглядом:

— Коль скоро вы, доктор, защищаете от разного рода кривотолков наших советских союзников, то позвольте и мне иметь честь защитить от грязных наветов нашего чешского президента! Я не хочу портить с вами отношений, доктор…

«Он не поверит, как бы я ему ни доказывал», — с сожалением подумал Гофман и пригласил фрекен Ловитц. Она растерянно смотрела то на Гофмана, то на Дворника.

— Пан Феликс, — Гофман церемонно поклонился профессору, — сегодня решил покинуть нас. Он едет в Прагу, и я подумал, не рекомендовать ли вам, дорогая фрекен Ингрид, небольшую развлекательную экскурсию в столицу Чехословакии? Тем более курс физиотерапии вы закончили.

Ингрид восторженно вздохнула:

— Как мне всегда хотелось увидеть Прагу! Девочкой я много слышала от отца об этом городе. Он жил в Праге несколько месяцев, прежде чем получить сан викария, работал в библиотеке Карлова университета. Тогда я еще многого не понимала, не могу сказать, над чем именно работал отец. Но я хорошо помню рассказ отца о часах пражской ратуши, как перед глазами зрителей появляются все двенадцать апостолов, а за ними следует смерть… Мне было страшно, смерть, следующая за бессмертными апостолами… Страшно и любопытно. Я так мало видела в своей жизни! — Ингрид опять выразительно вздохнула.

«Дорн будет доволен, — думала она. — Я же буду знать, что происходит с профессором, буду знать, что может измениться в отношении Бенеша к происходящему, ведь изменения его настроений тут же отразятся на поведении Дворника. Буду знать, с чем и куда он поспешит, если Бенеш опять направит его своим эмиссаром».

От Гофмана Ингрид и профессор вышли вместе. До пяти часов времени оставалось много. На улице было холодно. Ингрид подняла воротник плотного драпового пальто, спрятала подбородок в шарф. Дворник взял ее под руку, и они двинулись по улице, круто уходящей вверх.

Заглянули на почту. На имя профессора корреспонденции не было. Ингрид на всякий случай спросила, нет ли писем ей. Дорн пока молчал. Ингрид отправила ему телеграмму: «Выехала на экскурсию в Прагу. Где ждать аккредитив?» Дорн поймет: она спрашивает, куда ей ехать потом — в Янске-Лазны или возвращаться в Швецию?