Письмо от Ингрид Дорн получил в первых числах марта. По его собственным планам, ему уже следовало бы быть в Лондоне, но генерал Гизевиус задержал Дорна в рейхе. В феврале Берлин отпраздновал возведение фюрера Адольфа Гитлера в ранг верховного главнокомандующего вооруженными силами. И в праздничной суете простые немцы не замечали, как напряженно готовится их страна к следующей акции по «подведению всех немцев под одну крышу». Но в соответствующих ведомствах работали день и ночь. Тем более что за недопонимание стратегии фюрера отправились в отставку Бломберг и Фрич, военное министерство и вовсе упразднили. Нужно было в кратчайшие сроки сформулировать новую стратегию, создавать новые подразделения, способные не только заменить упраздненные, но и превзойти их в эффективности работы.

— Побойтесь бога, гауптштурмфюрер, — укоризненно и даже обиженно отреагировал генерал Гизевиус на доклад Дорна о готовности продолжить операцию «Святой» в Лондоне. — Побойтесь бога! Ваш Дворник отдыхает на курорте, а нам сейчас отдыхать просто непозволительно. Я рвусь на части. Время горячее. И ни одной лишней пары рук! Все способные сотрудники в Австрии… Вам поручается работа в группе по координации действий венской агентуры в день X, вы понимаете, Дорн, что это за день.

Гизевиус встал и, повернувшись к Дорну спиной, стал открывать сейф, стоящий у боковой стены, поэтому свой ответ Дорн адресовал уже генеральской спине.

— Господин генерал, я далек от австрийских дел, слишком ушел в судетскую проблему. Если б, допустим, планировались действия в Праге…

Не поворачиваясь от раскрытого сейфа, генерал проговорил:

— Пражское дело может разрешиться само собой, как только Бенеш вздумает помочь «другу Курту». Мы будем расценивать вмешательство чехословацких регулярных войск как действия войск противника. Хотя нам это вовсе не нужно. Нужно, чтобы Бенеш смолчал — и только. Но Йодль на всякий случай уже заготовил особое распоряжение, которое будет подписано фюрером, как только процесс перейдет в решающую фазу.

— В таком случае моя дальнейшая работа с Дворником не имеет смысла, — Дорн сознательно построил фразу так, чтобы она звучала одновременно и утверждением и вопросом. Гизевиус понял ее как вопрос.

— Это покажут развивающиеся события. Одно дело — планы Йодля, другое — реальность. Я дал штандартенфюреру Лею указание всячески содействовать вам, — Гизевиус захлопнул сейф и повернулся к Дорну, — Вот необходимые вам обоим документы, — он не глядя протянул Дорну желтую папку. Роберт тут же раскрыл ее. «Война на два фронта с основными усилиями на Юго-Востоке (План стратегического сосредоточения и развертывания «Грюн»)», «…возникнет ситуация, при которой против Германии никто, кроме России, не выступит на стороне Чехословакии, то план «Грюн» будет приведен в действие еще до того, как Германия достигнет полной готовности к войне». «Цель войны по варианту «Грюн» будет всегда состоять в быстром занятии Богемии и Моравии». Дорн поднял глаза к началу страницы: «Как только Германия достигнет полной готовности к войне во всех отношениях, создадутся военные предпосылки для победоносного проведения наступательной войны против Чехословакии и тем самым решения проблемы немецкого жизненного пространства, даже в том случае, если какая-нибудь великая держава выступит против нас…»

«Гизевиус ошибся, я не должен был это видеть, знать… Кошмар. Что делать?» — лихорадочно соображал Дорн, испугавшись не на шутку. Хотя пролетели секунды, ему казалось, прошло не менее получаса. Дорн собрал все силы, чтобы изобразить на лице нечто вроде удивления.

Гизевиус спохватился:

— Ох, Дорн, извините, я, кажется, что-то перепутал… Вот же она! — он похлопал ладонью по точно такой же желтой папке. — А это к вам отношения не имеет. Дайте сюда.

— Да, это не имеет отношения к Австрии, — Дорн вернул папку. — Я даже слегка удивился. Ничего не понял.

— Забудем об этом. Здесь, — он снова указал на другую, нужную папку, — докладная записка Кейтеля фюреру. Руководствуйтесь ею. Дальше… Проект директивы ОКВ[4], его вы вместе с Леем внимательно проанализируйте, уверен, найдете массу полезного для себя, для самой оперативной ориентации агентуры. Доложите мне, — Гизевиус посмотрел на календарь, — десятого. Фюрер планирует вступить в Вену не позднее пятнадцатого. У меня все. Можете быть свободны.

«Кажется, пронесло, — думал Дорн по дороге на Принцальбертштрассе. — Видно, матушка моя, Глафира Алексеевна, все еще неусыпно молится за своего сына». И, подумав так, запоздало устыдился тех давних ссор с матерью, когда он, юнец желторотый, требовал, чтобы она не смела переступать церковного порога, чтоб не смела иконы держать в доме… «Как это у Толстого: «Человек должен верить или искать веры», — сильно и точно сказано». У него-то, у Дорна, у Сергея Морозова, конечно, имелась собственная вера, резко отличная от материнской. Да не она сейчас помогла. «Она в лучшем случае, — усмехнулся Дорн, — поможет мне красиво погибнуть со словами: «Слава мировому пролетариату!» Это внезапное открытие заставило, немедленно искать другие объяснения везучести, и они нашлись.

«А чем, собственно, я рискую? — рассуждал Дорн. — Не сам же я схватил эту папку, правда, поторопился ее раскрыть, что, однако же, можно объяснить служебным рвением», — Дорн постепенно успокоился и начал размышлять над тем, каким образом использовать полученную информацию для решения поставленной перед ним задачи. А всю свою работу в Германии Дорн сводил к главному — вовремя предупредить о возможности войны. Остальное — детали.

Штандартенфюрер вникал в привезенные Дорном документы.

— Распространять ложные, но достоверные слухи — это можно, это чудесное занятие… Да наши ребята занимаются им уже не первый год. В ОКВ никогда не знают, что делается у нас. Я думаю, мало усилить пограничные формирования, как указывает Кейтель. Надо в них вводить наших ребят. Меньше будет крови.

— А лучше полностью заменить дозоры, укомплектовав новые из людей Кальтенбруннера, — поддакнул Дорн, зная, что его предложение нереально.

— Ну, это слишком, не успеем, — скептически отозвался Лей. — Но в план внести можно. Хуже не будет. Хотя… Реализация вряд ли возможна. А с нас спросят. Не пишите этого, Дорн.

— А может быть, надо связаться с Генлейном? Как я понял господина генерала, на австрийской территории возможны столкновения с чешскими частями. Туда бы тоже можно кооптировать надежных людей.

«Ну, как ты разовьешь эту мысль, что знаешь по этому вопросу?» — ждал Дорн.

— Уверен, чехи не полезут, — равнодушно ответил Лей. — У них масса собственных проблем, чтобы еще связываться с нами на австрийской территории. Однако, — Лей задумался, — есть опасность, что чехи могут действовать под политическим давлением России. И скорее всего, они начнут бомбить вместе с советской авиацией. Геринг даст им достойный отпор.

— Почему вы думаете, штандартенфюрер, что могут вмешаться русские?

— Я?! — Лей чуть не подпрыгнул на месте, — Да что вы, Дорн! Так считает генерал Бломберг. То, что он смещен, еще ничего не значит. Его идеи будут жить долго. Кейтель способен только копировать. У Йодля тоже нет собственных мыслей. И вот посмотрите, они еще долго будут переписывать директивы Бломберга своими словами. Но в данном случае даже Бломберг плохо учитывает фактор времени. Пока-то Градчаны договорятся с Кремлем! А завтра-послезавтра мы свое дело сделаем. Одно раздражает — вечная чехарда дат. Сосредоточиться не успеешь, как уже все переиначили, и приходится менять ориентиры. С той же Чехией… То май, то сентябрь… Ну, к примеру, как вам рассчитывать «Святого»? Как мне планировать мои мероприятия? В Вену, ясно, мы войдем вот-вот. Значит, не исключено, что в мае возьмем Прагу. Но вдруг день вторжения перенесут на сентябрь? Я почему так думаю?.. Вполне возможно, что придется выяснять отношения со Сталиным… А ничего не готово.

«Лей явно решил продемонстрировать свою осведомленность, — думал Дорн, слушая штандартенфюрера. — Не иначе, его задело, что Гизевиус инструктировал меня, а не его, и теперь он всячески желает показать, что не нуждается в высоком инструктаже, мы сами с усами», — и спросил будто между прочим:

— С Россией намечены переговоры?

— Да, на языке пушек. Они же не удержатся, вмешаются в наши дела в Чехии… — Лей вдруг засмеялся. — А если проявят сдержанность, повод так или иначе найдется.

Дорн опустил голову. Он не хотел, чтобы Лей видел выражение его лица. А Лей продолжал:

— До октября не так далеко, нам надо пошевеливаться. Я, пожалуй, вызову из Вены Доста. Он лучше нас обоих знает оперативную обстановку, его помощь будет ценна.

Дорн, конечно, согласился. Старина Фриц — блестящий оперативник.

Весь день Дорн думал только об одном — срочно нужна связь. Как ни мало он узнал, но слишком важна эта малость. Совершенно определенно одно — война уже спланирована, и в эту войну обязательно попытаются втянуть СССР.

В данной ситуации возможен только один канал связи с Центром — подпольная радиостанция Берлина. Вывести на подпольщиков сможет Фред Гейден. Фред давно бросил свою автошколу и сейчас учится в школе гитлерюгенда «Адольф Гитлер». Рекомендацию ему дал Макс Боу. Как же не дать рекомендацию младшему брату погибшего друга, с которым гауптштурмфюрер Боу служил еще в штурмовом отряде?

Дорн решил в дом Гейденов не ходить, а встретить Фреда у школы.

С приходом ранних сумерек над Берлином зажглась иллюминация. С Принцальбертштрассе на улицу Германа Геринга Дорн пошел пешком. На знакомых фасадах центральных зданий красуются портреты фюрера в новой военной форме. С крыш тяжело ниспадают знамена.

Особенно много народу скапливалось у натянутых в тихих переулках, в скверах, на площадях киноэкранов — хроника беспрерывно демонстрировала победные дни и часы фюрера: начальный кадр — рукопожатие Гинденбурга 30 января 1933 года. И дальше… Но лета тридцать четвертого, где в кадрах рядом с Гитлером, Гессом, Герингом, Гейдрихом мелькали Рэм, Пфеффер, Карл Эрнст, Шлейхер, в хронике нет. Вырезали. Зато примелькалась уже тонкая физиономия с очками-пенсне — Гиммлер.

…На экране два поезда мчатся в одном направлении на расстоянии метра друг от друга. Открыв окно, фюрер улыбается кому-то. Оказывается, он улыбается Муссолини. Тот тоже стоит у раскрытого вагонного окна и тоже улыбается. Демонстрируется хроника визита дуче в Берлин в сентябре 1937 года. Бегут последние кило метры до столицы рейха, а два диктатора мило беседуют из окон разных поездов — весьма эффектно. Муссолини ступил на перрон, фюрер подходит к нему с лисьей улыбкой, протягивая для рукопожатия руку. Муссолини сияет парадной формой, золота и серебра на ней не меньше, чем в большой королевской гинее. Этот фильм показывали во дворе школы, и к экрану подтягивалось все больше гитлерюгендовцев, постепенно освобождающихся от занятий. Дорн ждал Фреда Гейдена. Фред появился, когда почти совсем стемнело. Как же он стал похож на Лору! Такой же, как сестра, темноволосый и сероглазый, тот же удлиненный овал лица и точеный профиль. Но на эти знакомые черты словно легла печать времени — этого времени, в котором идет его взросление. Слегка грубоват, немного надменен. Дорну не понравились глаза Фреда — холодно и отчужденно смотрел теперь мальчик на этот мир. Сколько ему сейчас? Восемнадцать? Двадцать? Да, в этом году двадцать. Лоре было бы двадцать шесть.

— Здравствуй, Фред. Как ты живешь? Как папа? Герда?.. — голос Дорна вдруг задрожал. Как, оказывается, безжалостны воспоминания. Стоило увидеть мальчика, и показалось, будто вчера покинул старый домик Гейденов, столовую с продавленным диваном, на котором любил лежать Карл, с новеньким патефоном, купленным Лорой с первого жалованья, — старый Гейден ругал дочку за неразумную покупку…

В глазах Фреда мелькнула насмешка — совсем как у его покойного брата Карла:

— Тебе прямо тут докладывать, гауптштурмфюрер? Давно получил новый чин? Пойдем к тебе. Я тебя не скомпрометирую. Как-никак член гитлерюгенда. И надеюсь, ты напоишь меня хорошим кофе — но согласен и на чай. Персональной машины еще не удостоили?

— Как видишь…

В самом конце Унтер-дер-Линден удалось сесть в автобус. До Тиргартена ехали молча, автобус был набит битком.

— А заброшенно у тебя, — процедил Фред сквозь зубы, располагаясь на кухне. Щурясь, смотрел на пламя газовой горелки. — Помнишь, как вы с Карлом пирожные принесли мне и Лоре?

— Помню, Фред. Я ничего не забыл. И прежде всего — доброту твоего отца. Если бы он тогда не вытащил меня из рэмовской казармы, если бы не сдал комнатку Герды, когда она вышла замуж за Шульца…

— Ладно. Прошлое все это, прошлое…

— Суров ты, однако. Так что отец?

— Есть такая болезнь — старость называется.

— Ну, а Герда? — спросил Дорн о старшей сестре.

— Особый разговор. Тоже не из легких.

— Тогда рассказывай о себе. Значит, решил стать государственным или партийным функционером — для того и созданы, как я понимаю, «школы Адольфа Гитлера»?

— Во-первых, — обстоятельно начал отвечать Фред, — чтобы бороться с врагом, его надо знать. Во-вторых, я всю жизнь беру пример со старших, например с некоего Дорна. Знаешь такого?.. Вот и научился я у него кое-чему. Первое: иметь два лица. Очень полезное и перспективное в настоящей исторической ситуации дело. Во-вторых, учиться надо, надо в люди выходить, думать о будущем, и не только о своем собственном. Во мне теперь культивируют дух штурмовых отрядов, как учит советник по делам просвещения Ахелис. Есть такой теоретик. Словом, как говорит фюрер: «Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир: молодежь резкую, требовательную и жестокую… Я хочу, чтобы она походила на молодых диких зверей». Аппетит у нас и правда зверский… жрать хочется, когда тебя на пайке держат.

— А цитатку ты, конечно, в «школе Адольфа Гитлера» вызубрил? Но прежние связи у тебя сохранились?

— Еще бы! Я для «группы Робби» неоценимый кадр.

— Кто такой Робби и что за группа?

— Помнишь «опель», под сиденьем которого рация стояла? Ты на ней работал перед самым отлетом в Лондон? У тебя не было связи… Это и есть «группа Робби». Его зовут Роберт Уриг, металлист, с тридцать четвертого по прошлый год отсидел, как положено. Отпустили под залог в шестьсот марок. Фюреру наличность постоянно требуется, вот наши в молоке и хлебе детям отказывали, чтобы Робби выручить. Он, его друзья по тюрьме Лукау, я, сестра Герда, есть еще надежные товарищи. Мог бы тебя с ними свести. Тебе опять нужна связь?

Дорн кивнул.

— Этот вопрос решаю не я. Ты сможешь прийти завтра, часа в три, в штаб организации «Сила через радость» нашего района? Я после «школы Адольфа Гитлера» собираюсь работать именно там. Так товарищи советуют. Завтра я тебя в «Силе через радость» сведу с капитаном Редером. Не знаю, может быть, с нами тебе, да и нам с тобой опасно открыто дружбу водить, а вот с Редером тебе можно сойтись. Он офицер вермахта.

— Не боишься, Фред? Ты ведь у отца последняя опора.

— Конечно, блоклейтер с меня глаз не спускает. У нас ведь как теперь… Сын на отца доносит, отец на сына, все у гестапо выслужиться торопятся. Но у меня официальное положение что надо. Характеристики Боу выставляют меня в весьма пристойном свете. Вопросов ко мне нет. С Гердой у меня никаких внешних контактов. Как говорится, отрекся от сестры-тельмановки.

— Как она?

— Как… — Фред помолчал. — Как вдова… при живом муже. Не уберегли мы Вальтера. Сейчас он в лагере. Это конец — не сегодня, так завтра… Тут сомневаться нечего, — Фред сжал кулаки. — Дураки мы, спохватились поздно…

— Не стоит так резко… — Дорн понял, что имел в виду молодой Гейден.

— Говорю и говорить буду. А все потому, что недооценили их террора. Теперь, когда основной костяк изолирован или физически уничтожен, это и дураку ясно. Но мы все равно работали и работать будем. Боремся и бороться будем. Комитет Народного фронта в Париже, Манн там и прочий цвет интеллигенции, это, конечно, здорово, но это ведь в Париже, а надо в Киле, в Гамбурге, в Эссене, в Берлине… Чтоб каждый честный немец…

«Видимо, мальчик стал много читать, — подметил Дорн. — И не беллетристику. Неплохо усвоил лексику листовок. А как говорю я? Надо проследить за собой. Именно: язык мой — враг мой».

— Меня уговаривать не надо, Фредди, — грустно сказал Дорн, его и радовала, и настораживала напористая боевитость молодого Гейдена. «Конечно, — думал он, — ему сейчас в моих глазах очень хочется выглядеть взрослым и значительным. Берет на себя много? Но ведь в компартии сейчас на счету каждый боец. Когда жертвой пали самые опытные, самые закаленные… Этому мальчику вполне могут доверять. Да и какой он мальчик! Двадцать лет. Будущее Германии за такими бескомпромиссными, цельными, пусть резкими, молодыми бойцами компартии. Только бы им уцелеть!»

— Знаешь, Фред, а ведь воевать придется…

Гейден медленно наклонил голову:

— Мы тоже так думаем. Но коли и ты говоришь… Когда? С Советами?

— Пока, наверное, с Чехословакией. С Советами потом.

— СССР не одолеешь, это ты брось. Ну, что ж… — Гейден задумался. — Воевать. Если призовут в армию, там для меня и моих друзей работы непочатый край. Может быть, наступит светлая минута, когда немецкий солдат бросит оружие… И по всему фронту начнутся братания. Как в восемнадцатом, когда наши братались с твоими… Ради этой минуты я…

Дорн пристально смотрел на Фреда. Нет, он не оговорился. Умышленно сказал это — «наши братались с твоими»… Дорн подошел совсем близко к нему, обнял за плечи, и они долго и молча смотрели друг другу в глаза. Стало быть, Кляйн в свое время все же не смог утаить от Лоры, кто в самом деле ее жених, почему так важно помогать ему.