О ратификации австро-германского протокола австрийской стороной профессор Дворник узнал из утренней сводки радио. Голос диктора был бесстрастен.

«Все кончено, — думал Дворник. — И раньше, чем я предполагал. Что тут удивляться, Галифакс прямо сказал мне, что считает аншлюс единственной разумной мерой, чтобы «выпустить пар из котла». Остается только одно — закрыть глаза на судьбу Австрии. Но извлечь уроки из ошибок Шушнига президент Бенеш обязан».

В курзале новая соседка по пансиону, тоже пациентка доктора Гофмана, пила кофе. Она стала симпатична профессору, эта шведка. Лет около сорока, невысокая, склонная к полноте, красивой ее не назовешь, но живые карие глаза и пышные светлые волосы делают ее весьма привлекательной. Кроме того, мила, внимательна, контактна и воспитанна, кажется, далеко не глупа. Как-то доктор Гофман, невзначай разговорившись с профессором об Ингрид ван Ловитц, обронил туманную фразу о некой тайне, отягощающей прошлое фрекен. Но какие могут быть тайны у жизнерадостного, доверчивого человека? Человек с тайной замкнут, подавлен. Видно, события последнего времени зародили в докторе Гофмане излишнюю подозрительность. Профессора все это удивляло, оживляло его интерес к этой даме, и он стал подозревать, что Гофман к ней неравнодушен.

— Ну, утро доброе, чем мы сегодня должны заниматься? — спросил профессор, усаживаясь к столу.

Ингрид приветливо улыбнулась:

— Пока не знаю, чем будем заниматься мы, но у меня сегодня ванна, гидромассаж, лечебная гимнастика. А вы чем-то озабочены?

Дворник подумал, что мог бы поделиться с этой милой женщиной своими тревогами. Но к чему забивать ей голову политикой?

— Я хочу купить игрушки для детей настоятеля местной церкви, — сказал он. — Я к нему приглашен сегодня. Там три малыша. Но я совершенно не представляю, чем можно увлечь их.

— С радостью помогу вам, — ответила Ингрид. — Я немного знаю детей, — она вспомнила мальчишек пастора Принта, с которыми возилась в Пиллау, и ей стало чуть грустно: к тем мальчишкам она искренне привязалась, и вот — они потеряны для нее навсегда. Такова ее жизнь… Вспомнила свой баул, в котором поверх рации всегда лежали теплый шерстяной платок, а на нем детские вещи и игрушки. Мальчишки особенно любили железную дорогу и строительный конструктор. Бывало, Ингрид приходила с маленькими Принтами на пляж, устраивалась в соломенной кабинке, защищающей от ветра, укрывалась платком, а дети раскладывали на песке игрушки. Тогда она выкладывала из баула вязанье — и начинала работу… Спицы брала в руки, лишь если на пустынном пляже кто-то появлялся. Два раза в неделю она вела передачи на Клайпеду, передавала сообщения Дорна, принимала распоряжения Центра. Теперь все иначе. Но все же она еще способна приносить пользу Родине, иначе Дорн не направил бы ее сюда.

Пока она не осмеливалась вести с профессором серьезные разговоры. Это бы слишком рано разрушило образ, который она создавала для Дворника. Но утром, услышав по радио, что Австрия приняла ультиматум Гитлера, понадеялась, что профессор не сможет молчать о событии со столь тяжелыми последствиями. Профессор же предпочел заговорить о детских игрушках…

Ингрид уже поняла, в чем драма Дворника. Он убежденный демократ — безусловно. Он пацифист — в известных пределах. Он искренний патриот — разумеется. Но патриотизм, пацифизм, демократизм профессора существуют будто сами по себе, никак не сообразуясь с реальностью. И потому перед ее жестокой сущностью он беззащитен.

Дорн надеется, что ей удастся раскрыть глаза этому старому человеку. Пожалуй, Роберт хочет слишком многого. В Вене он сам пожаловался, что ненароком спугнул Дворника. Наверное, будет вернее для начала точно выяснить, способен ли пан профессор если не изменить убеждения, то хотя бы стать гибче. Было бы, по мнению Ингрид, интересно прояснить, исполняет ли Дворник свою миссию, руководствуясь только установкой Бенеша, или он более свободен, а значит, имеет возможность влиять на настроения и действия президента в зависимости от собственных умозаключений. Дорн хочет почему-то только одного: чтобы Дворник не так слепо уповал на франко-британское покровительство. Но этого же явно мало! Вот что действительно нужно — чтобы Дворник нацелил Бенеша на реализацию советско-чехословацкого договора. Уклончивость и полумеры сейчас смерти подобны, считала Ингрид.

«Если мне удастся, — думала она, — я буду всю жизнь гордиться этим, как гордятся своим звездным часом. Иначе ради чего я столько лет не вижу родного неба, многие годы вела тяжелую жизнь наемной прислуги в сыром бюргерском Пиллау, отсчитывая дни от письма до письма Дорна, от связи до связи с Центром. И ведь был высший смысл в том, что мы с Робертом не сломались в тридцать четвертом году, не разоблачил нас Лей. Есть смысл и в том, что теперь я научилась вести бухгалтерию и разбираться в породах древесины. Должен же наступить момент, когда нужно сделать главное — и окупить все муки…»

А Дворник все еще рассуждал об игрушках.

Ингрид ван Ловитц слегка придвинула к нему стопку свежих газет, лежащих рядом с ее кофейной чашкой.

— Новости производят удручающее впечатление, — заговорила она, рассеянно глядя поверх головы пана Феликса. — А бодряческий тон немецких газет возмущает. Могильщик не должен пировать на кладбище.

— Не знал, что вы, фрекен, интересуетесь политикой, — удивился Дворник.

Ингрид слабо улыбнулась:

— Когда имеешь дело с бизнесом, приходится, иначе нельзя.

— Стало быть, вы не любите немцев, — сказал Дворник, гадая, почему это вдруг Ингрид коснулась столь чуждых ей материй. — Мне кто-то говорил, будто вы жили в Германии.

— Увы.

«Уж не связана ли тайна, так интригующая Гофмана, именно с германским периодом жизни фрекен? — невольно подумал Дворник. — Не потому ли ее задели вчерашние события? А в Германии ей, видно, пришлось несладко. Оказалась не ко двору режиму тридцать третьего года? Еврейка? Нет. Если бы я не знал, что она скандинавка, принял бы за славянку — польку, чешку, словачку. Неужели она была замешана в политику? Нет… Родственники, пострадавшие от гитлеризма? Но она рассказывала, что после смерти отца и матери в годы войны у нее никого нет. Муж? Жених? Такая драма оставила бы след. Зачем все это знать Гофману? Или ему важно, чтобы приглянувшаяся дама разделяла его крайние убеждения? Или Гофман просто хочет убедиться, что она свободна? Почему мужчины после сорока так любят все усложнять? Или это только женщинам свойствен прямой взгляд на жизнь?»

— Я сделал любопытное, почти анекдотическое наблюдение, — сказал Дворник с легким смешком. — Политика стала накладывать свою печать даже на самые тонкие человеческие взаимоотношения. Как вы полагаете, фрекен Ингрид, не смешно ли это? Наверное, нужно разделять кесарево и божье, если мы хотим оставаться нормальными людьми.

«Что он имеет в виду?» — удивилась Ингрид.

— Когда все кругом кричат о войне, — ответила, недоумевая, — какие уж там тонкие взаимоотношения… Конечно, люди стремятся к счастью. И зачем только бог посылает нам страшные испытания, такие, как война?

— Библия уверяет — во имя укрепления духа и веры, — отозвался Дворник, не желая показывать ей и своего настроения, и отношения к событиям.

— Вот мы и пришли к мысли, что влияние политики на частную жизнь в наше время вовсе не анекдотично. Зачем плодить сирот? — продолжала фрекен Ловитц, как нарочно. — К чему надеяться на радость?

Дворнику захотелось успокоить ее:

— Войны не будет, милая фрекен Ингрид. У меня на этот счет интуиция. Уверяю вас, есть силы, которые справятся с войной.

— Вы надеетесь на русских? — «Ну вот, кажется, я подвела его к главному», — подумала Ингрид, незаметно следя за реакцией профессора. — Левые газеты тоже надеются на них.

— Не русские сейчас диктуют Европе политику, что на них надеяться, — так же спокойно и ровно ответил Дворник.

— Почему вы так думаете? Мы в Швеции с интересом следим за Россией. Мадам Коллонтай у нас весьма популярна.

— Но видите ли, милая Ингрид… — профессор отодвинул от себя розетку с недоеденным творогом. — Я бы не смог написать диктант на китайском языке, которого не знаю. Точно так же справились бы с этой работой очень многие…

— Но неужели вы осилили бы немецкую диктовку? — спросила Ингрид с вызовом и в душе не нашла сомнений, вовремя ли задает этот вопрос. «Политика России, оказывается, для господ либералов — китайская грамота! Если так, зачем же заручаться русскими штыками — на последний крайний случай, когда за глотку возьмут? И ведь как хитро устроились! Если на них нападут, русские должны их защитить. А вот если агрессия будет направлена против России — они останутся только сочувствующей стороной… Как доверять таким союзникам? — с болью подумала Ингрид. — Почему нам приходится бороться за их будущее с ними же самими?» — Я ничего не понимаю в политике, профессор, но коль русские ничего не решают, зачем же вступать с ними в отношения, подписывать общие обязательства? Уж не осложняют ли эти пустые договоренности ситуацию, раздражая тех, против кого они направлены?

— Возможно, — Дворник ответил так сухо, что Ингрид поняла — на сегодня хватит, нужно пока перевести разговор на другую тему.

— Мы так увлеклись политикой, профессор, что забыли о главном, — она улыбнулась, — об игрушках. Сколько лет деткам?

Дворник удивленно взглянул на Ингрид — ему показалась неестественной быстрота, с которой она переключилась на другую тему.

— Я не знаю… — и в самом деле, Дворник не знал, сколько лет детям настоятеля, он же еще их не видел.

— Жаль. Для мальчиков постарше можно купить самоделки. Дети обычно больше дорожат игрушками, которые они сделали сами.

Дворник согласился с ней и заметил, что подобные игрушки, должно быть, еще и развивают творческие способности. Возникшая было настороженность быстро исчезла. Им снова стало друг с другом легко…

Обдумывая сообщение для Дорна, Ингрид сделала вывод, что, имей профессор Дворник свое собственное четкое суждение о перспективах, он бы высказал его, популярно объясняя даме, что к чему, даже если это негативное отношение. Ну а было бы оно положительным, он бы сетовал, возмущался, искал выход. Либо у Дворника нет своего мнения в этом вопросе, либо оно резко расходится с заданностью его миссии, либо, и скорее всего, вопрос о гарантиях со стороны СССР Бенешем и Дворником вообще не обсуждался, но Дворник уже не может не понимать, насколько это ошибочно, — тут-то и кроется причина его внезапного раздражения, с которым он бросил ей через стол свое «возможно». Будущее покажет. Да и Ингрид ван Ловитц пока только задает вопросы профессору Дворнику. Но наступит минута, когда он прислушается к ее ответам на них…

Отдохнув после гидромассажа, Ингрид написала письмо Дорну. Пользовалась она все тем же условным текстом, что и в письмах к Роберту из Пиллау, когда темой их переписки было здоровье и финансовые проблемы старенькой фрау Штутт — ведь все знали, что Ингрид охотно и даже почти бесплатно помогает по хозяйству крестной матери молодого Дорна. Теперь Ингрид ван Ловитц, управляющая лесозавода, находясь в отпуске для лечения, направляла хозяину краткое послание, продиктованное долгом вежливости. Она писала о своем здоровье, о знакомых по пансиону, о природе курорта, о лечащем враче.

Прочитав письмо, Дорн понял, что Дворник в своей миссии на Советский Союз не ориентирован.