Шушниг не знал, что в Гитлере умер актер. Он готовился к встрече с главой государства. А надо было — к представлению театра абсурда.

Утром 12 февраля Шушниг любовался яркими фигурками лыжников на дальнем склоне Бергхофа, хорошо видного из большого окна виллы.

Вчера, едва австрийский канцлер вышел из машины, Гитлер сказал теплым голосом: «Как я счастлив, когда бываю здесь!» — и обвел рукой панораму.

Они прошли к широкой террасе, нависшей над крутым обрывом.

— С каким удовольствием я навсегда остался бы здесь и занялся только живописью, — Гитлер искренне улыбался. — Ведь я художник! Но нация призвала меня. И я верен долгу, — Шушниг услышал тяжкий вздох.

Фюрер поник головой и, взяв гостя под руку, повел его к вилле. На пороге поднял руку кверху, указав на вершину горы:

— Я хочу, чтобы у рейха было три столицы. Административная — Берлин. Столица партии — Мюнхен. И эта, столица красоты… Здесь будет ее центр.

Вечером Шушнигу дали так называемый малый прием. В беседе тщательно обходили все острые вопросы. «Гитлер держится со мной любезно, — обрадованно думал Шушниг. — Как и положено держаться с человеком, в котором заинтересован. О чем он будет говорить? О льготных займах? О заводах Линца? Я соглашусь на все…»

А Гитлер говорил о Моцарте, о Вагнере… Рисовал радужные перспективы создания в Линце картинной галереи… Я сам, повторял он, сам подберу экспозицию. Это моя родина. Я не могу не отдавать ей должного.

Расстались они рано. Гитлер намекнул, что состояние его здоровья требует соблюдения строжайшего режима. Шушниг спал на удивление крепко.

…От вчерашней актерской любезности Гитлера не осталось и следа. Перед Шушнигом стоял затянутый в полувоенный френч прагматик. Гитлер далее не предложил присесть, хотя — Шушниг заметил — стулья у овального стола посреди кабинета отодвинуты, перед каждым стулом стопа документов. Что это? Предложения германской стороны? Проект соглашения?

Гитлер отчеканил:

— Вы, вероятно, думаете, что сегодня между нами должна состояться последняя беседа об условиях аншлюса? Но я изменил свои планы, — Шушниг подавил вздох облегчения. — Мы будем говорить лишь о необходимости создать для австрийских национал-социалистов нормальные жизненные условия. О том, что члены одной со мной партии должны ощущать себя на австрийской земле такими же равноправными немцами, как и на земле германской. Я хочу также напомнить о политических правах членов национал-социалистской партии.

— Не могу сказать, господин рейхсканцлер, чтобы кто-то стеснял их!

— Однако в вашем кабинете нет ни одного!.. — голос Гитлера неожиданно взлетел и сорвался на высокой истерической ноте. — Ни одного министра, который последовательно проводил бы в жизнь политику родственной мне партии! А жизнь партии — это прежде всего ее политика!

— Но… — Шушниг растерялся. Менее всего он готовил себя к такому повороту беседы.

— Какие «но», какие «но», вы слушайте, что я вам говорю! Почему до сих пор Зейсс-Инкварт не получил портфель министра безопасности? Я вас спрашиваю?

Шушниг поискал какую-нибудь опору. Но Шмидта, министра иностранных дел Австрии, национал-социалиста, в кабинете не было. Шушниг взял себя в руки и заговорил как можно спокойнее:

— Я понимаю причины вашего настойчивого желания, господин Гитлер, чтобы именно портфель министра безопасности принадлежал одному из лидеров национал-социалистской партии. Сейчас, когда Германии важны гарантии военного времени… Со стороны Австрии безусловно… Мы окажем всестороннюю поддержку.

Гитлер сосредоточенно смотрел на Шушнига, и тот видел — Гитлер его не понимает. Поэтому сказал напрямик:

— Нам стало известно, что вы начинаете восточную кампанию против СССР.

— Ха! — Гитлер презрительно усмехнулся. Он уже собирался унизить Шушнига, пояснив ему без проволочек кое-что об австрийской разведке, — униженный противник уже наполовину уничтожен, но спохватился, уцепившись за другую мысль, она была явно выгоднее для конечных целей встречи, и Гитлер спросил с ехидным притворством:

— Вы заинтересованы в моем восточном походе? Вы и Бенеш — заинтересованы, спрашиваю?

Шушниг решил держаться уклончиво — этому человеку ничего не стоит потом на весь мир объявить, что канцлер Шушниг толкает его на войну с русскими. Но и перед Гитлером нельзя сейчас демонстрировать неприятие его политики. Шушниг дал самый нейтральный ответ, который смог придумать в считанные секунды:

— Я всегда сдержанно возражал против Восточного пакта русских и чехов…

— Вы не ответили. Я спросил — да или нет, вы заинтересованы в моем выступлении на Россию? Да или нет? — Гитлер распалялся, начинал покрикивать. — Мне ответить за вас? — Шушниг молчал еще и потому, что в тирады Гитлера невозможно было вставить слово, да и он всегда терялся от любого, и политического тоже, хамства. — Так я отвечу… Отвечу! — Гитлер довольно засмеялся. — Да! Потому что вы и Бенеш знаете, только я могу защитить вас от большевистских орд! — Шушниг ужаснулся бесовской степени самовосторга. — Но даром я не стану защищать никого… — Гитлер подошел совсем близко, погрозил Шушнигу пальцем и повторил зловеще: — Никого! — И вдруг сказал совершенно спокойно: — От кого же вы, господин канцлер, могли получить информацию о моих планах на Востоке? — он так актерски недоуменно повел бровями, что Шушниг вообще перестал что-либо понимать. Казалось, только что было дано косвенное подтверждение, и вот… — Я совершенно не собираюсь воевать ни с Советами, ни с любой другой державой в Европе. Совершенно не понимаю, кто мог вас попутать… Ваша разведка? А разве вы не знаете, что ваша разведка давно на пайке у моего Канариса? — вот, унизил, плюнул в лицо «канцлеру на откидном стуле», теперь можно расправиться окончательно. — Вы через вашу, то есть через нашу, разведку получили дезинформацию. И она имеет успех, однако! — Гитлер довольно потер руки. — Вы, Шушниг, клюнули на эту удочку, — он захихикал. — Клюнули и перекрестились перед алтарем святого Стефана. Почему, Шушниг, вы не стали попом? Вам бы пошло… И не надо было бы сейчас передо мной придумывать ответный ход. А вы вон как напряглись! Полно! Моя дезинформация призвана расслаблять. И вы расслабились, вы ослабили бдительность, вы не готовы…

— К чему? — упавшим голосом спросил Шушниг. Да, конечно, сейчас будет произнесено это проклятое слово «аншлюс»…

Но Гитлер не спешил:

— Вы не готовы к моему ультиматуму. Вы надеялись, я начну воевать и ослаблю внимание к менее, с вашей точки зрения, насущным вопросам. Нет… Сначала мы добьемся единства и свободы передвижения. Вот наш насущный вопрос.

Шушниг похолодел. Как он позволил настолько разгадать себя?!

За спиной Гитлера открылась незаметная среди деревянных панелей дверь. Вошли генералы — Кейтель, Рейхенау, Шперле.

— Прошу ознакомиться с текстом ультиматума правительства рейха правительству Австрии, — сказал Гитлер, указав на верхнюю страницу той стопки, что лежала перед каждым из шести стульев вокруг овального стола.

Шушниг взял в руки документ: австрийское правительство немедленно обязуется назначить Артура Зейсс-Инкварта на пост министра безопасности с правом полного и неограниченного контроля над всеми полицейскими силами; назначить военным министром бывшего офицера рейхсвера австрийца по происхождению Глейзе-Хорстенау; ввести в состав правительства для урегулирования австрийско-германских экономических отношений на пост министра без портфеля Фишбека; предоставить в течение трех дней всем заключенным в тюрьмах и обвиненным в создании общественных беспорядков членам национал-социалистской партии свободу и амнистию; открыть свободное проникновение германского капитала в банки Австрии и свободную беспошлинную торговлю германской продукцией, минуя таможенные запреты.

«Боже мой, — Шушниг невольно схватился за сердце, — да это же программа условий политической парализации Австрии!»

— Это не что иное, как политическое давление на Австрию, — сказал он. — Суверенитет Австрии никогда не… Я не понимаю, почему…

— Мы же хотим помочь вам, — перебил его Гитлер. — Вы же сами говорили о восточной кампании… Но почему вы не говорите об ударе в спину, который готовит Восточный пакт? Не сегодня завтра Бенеш пропустит Красную Армию… через свою территорию. Это может означать конец немецкого мира. Почему вы не думаете об этом? Вы боитесь потерять независимость. А жизнь? Свобода с немцами или таежная каторга на…

— На Алтае… — подсказал Кейтель.

— Вот-вот. Почему вы закрываете глаза на реальность? Только диктатура партии национал-социалистов спасет мир. Простые дружелюбные австрийцы встретят нас цветами и песнями. Но в случае вашего сопротивления через несколько часов германская авиация будет над Веной. А вы держитесь за свой престиж премьера… С непонятным ослиным упрямством. Почему вы упрямитесь? Подписывайте…

— В самом деле, почему? — как эхо отозвался Рейхенау.

— Потому что… — Шушниг поднял на них глаза, полные слез, — потому что я не имею права отдать страну на порабощение.

— О чем он?! — заломив руки, воскликнул Гитлер.

— Я обращусь в Лигу наций, — глухим голосом продолжал Шушниг. — К главам великих держав… Разбой, агрессия, насилие… Это неслыханно! Покажите мне одну-единственную конвенцию, в которой было бы сказано о праве одного государства навязывать свою волю, диктовать состав кабинета другому… Ни один международный документ этого не предусматривает!

Гитлер вдруг весело заулыбался:

— Что ж, после вашей подписи и ратификации Микласа этот документ будет первым в подобном роде…

Шушниг был потрясен:

— Никогда! — выдохнул он.

— Посмотрим, — ответил Гитлер, поднимаясь с места. — Я всегда верил в трезвость и разум канцлера Шушнига. — Что же касается великих держав… К примеру, Великобритания и пальцем не пошевельнет для Австрии. А к Сталину вы сами не захотите обращаться. Разве нет?

Гитлер развернулся, как по команде «кругом», и строевым шагом покинул кабинет. За ним побежал Рейхенау. Кейтель на минуту задержался над сидящим Шушнигом:

— Я быстро подписываю свои приказы по армии. Имейте в виду, если за оставшиеся до 13 февраля двенадцать часов вы не согласитесь на наш ультиматум, не договоритесь с Микласом о его ратификации, я крикну войскам — вперед! Один танковый переход — и Линц будет нашим. Вы можете войти в состояние войны с Германией, но вся ваша сталь, весь ваш уголь, едва мы займем Линц, будут в наших руках. Флаг рейха через двенадцать часов после взятия Линца взовьется над венской ратушей. Зачем вам все это?

Шушниг долго сидел над текстом ультиматума наедине с сердечной болью. «Десять часов я борюсь с сумасшедшим, — думал он. — Если я не приму ультиматум, один танковый переход — и они в Линце. Если я приму ультиматум? Что потом? Большего он уже не может требовать, уже нечего требовать. Я пойду в политический полон, но сохраню собственные границы, герб, знамя и гимн…»

В двадцать три часа 12 февраля 1938 года канцлер Шушниг подписал германский протокол, надеясь, что за его ратификацией уже ничто не последует.

Гитлер был доволен. Ключевые посты в австрийском правительстве займут нацисты и создадут внутри Австрии обстановку, благоприятную для захвата этой страны.