Возле телефонной будки стояли два старика, увлеченные неторопливой беседой. Их таксы, обе палевого цвета, на одинаковых поводках разглядывали друг друга, словно раздумывая, а не вступить ли в беседу и им. Дорн едва удержался, чтобы не погладить такс, и пошел дальше.

Эта сценка стала первым венским впечатлением Дорна. Он ходил по городу, ошеломленный его красотой. На Центральном почтамте получил телеграмму «до востребования» — Ингрид сообщала, что завтра в полдень будет ждать его у памятника Штраусу. Что ж, отличное время: с утра успеет выслушать хеймверовских трибунов. А сегодня он встретится с Гауком из абвера. Они созванивались. Гаук «обеспечивал» Дорну поездку в Прагу и дальше, в Судетскую область, где устроил встречу с лесоторговцами из немцев. Теперь Дорн вез Гауку их «приветы» в запечатанных сургучом конвертах — совершенно ясно, рапорты по местной обстановке.

Впереди переливалась неоновой иллюминацией реклама «Сплендит паласа» — огоньки окантовывали фигурки клоунов, игра лампочек заставляла клоунов раскланиваться перед публикой, зазывая на представление. Гаук должен появиться здесь к одиннадцати вечера. А пока…

По сцене, нисходящей каскадом, бежали огоньки, а над огоньками порхали яркими бабочками приподнятые в канкане юбки балерин. Бил чечетку солист-негр в традиционном канотье. Дорн подсел к столику. Его уже ждали оплаченные вместе с входным билетом соленые фисташки и узкая бутыль рейнского. Программа обещала эстрадный дивертисмент, выступление новой звезды, гастролерши из Будапешта Марики Рокк, а по гастрономической части после десяти вечера — бифштекс по-татарски.

На сцене появился высокий, стройный блондин, образец арийца, — явно работал на контрасте с негром. Он спел в окружении кордебалета песенку о любви в ритме марша. Кордебалет упорхнул сменить костюмы, на сцену вышел скрипач. Зазвучал Штраус.

Дорн услышал за своей спиной обрывок беспечного разговора:

— Устала от холодов. Солнца хочу. Без солнца я не живу.

— Просто ты слишком рано выезжала в этом году в горы. Ничего… Скоро задует фён. И два дня фёна стоят двух недель солнца. Твой отец держит в поместье виноград?

— Совсем немного. Прибыли уже не те…

Дорн повернул голову, искоса поглядел на соседей. Молодые — ждут солнца и фёна — теплого ветра, который быстро разгоняет зиму, сметает снег, раскрывает бутоны, а летом ускоряет сбор урожая. Молодые — ждут радости, тепла, свершения надежд. Дорн вдруг понял, что перестал чувствовать себя молодым, вспомнил Нину, пришла печальная мысль: «А ведь я для нее старик…» Стало грустно. Но как бы ни было, он наперекор всему хотел, чтобы Нина дала ему покой и счастье, в которых он нуждается, как любой человек. Но найдет ли он их?..

Дорн позавидовал безмятежной паре за соседним столиком. Интересно, кто они? Ясно, детки состоятельных родителей. Возможно, успеют эмигрировать, а возможно, их папы предпочтут договориться с новыми властями. Это не бедные детки, и им, скорее всего, безразлично, какой ценой — зависимости или бесчестия — оплачены их поездки в Инсбрук или Ливорно, к солнышку.

«Почему я так дурно думаю об австрийцах? — спросил себя. — Почему меня раздражает их способность радоваться мирной счастливой минуте, пока она длится? Потому что сам не умею? Вечно заглядываю в пресловутое «потом», не видя там ничего радужного? Потому что одним из моих бытовых принципов стало «кабы чего не вышло»? Или меня шокирует австрийская безмятежность посреди этой венской красоты, потому что я знаю, что ждет венцев, всех австрийцев? Но что им делать? Поднять армию против вермахта, начать битву, битву за суверенность и престиж, и погибнуть в одном-двух неравных сражениях? Противиться аншлюсу парламентскими методами? Тогда необходимо, чтобы простого австрийца пригласили на голосование, чтобы поинтересовались его мнением. Однако здесь не поощряется демонстрация народной воли. Что же осталось теперь простому австрийцу? Пользоваться минутой и ждать, как повернутся события? Неактивная позиция. Но кто после запрещения компартии, после репрессий Дольфуса смог бы активизировать этого самого простого австрийца?

Дорн снова повернул голову, чтобы поглядеть на молодых, и увидел знакомое лицо. Пойнт! Сделать вид, что не замечает его? Уже не удастся. Пойнт перехватил его взгляд.

Барабаны. Фанфары. Чечетка. Вот и премьерша — Марика Рокк, рослая красавица. Запела. Зал вздрогнул. Шквал оваций. Пойнт тоже зааплодировал стоя. «Он сейчас, пожалуй, еще и засвистит, выражая полный американский восторг…» — насмешливо подумал Дорн. А Пойнт издали уже махал ему бутылкой, с заокеанской непосредственностью собрал свои фисташки, сухарики и начал пробираться сквозь толпу у эстрады.

— Ну, хэлло, а вы, я вижу, явились к самым событиям? — выкрикнул, подходя к Дорну.

— Добрый вечер, — вяло отозвался Дорн.

Пойнт по-хозяйски располагался за его столиком.

— Вообще-то я не думал, что вы можете оказаться в Вене. Разве это небезопасно для вас?

Дорн недоуменно пожал плечами:

— Что вы имеете в виду, Джек? Вена так же опасна, как Лондон. Или Берлин. Или Прага. Не понял.

— Тем лучше, — тон Пойнта был беспечен. — Я имел в виду, что тут с минуты на минуту возникнет заварушка, а в заварушке всякое может быть.

— На своем веку я заварушек насмотрелся, — недовольно хмыкнул Дорн. — Ну а вы по какому случаю в Вене? Освещать заварушку? Так сказать, последняя европейская сенсация?

— Да нет… Мое агентство интересуется мнением князя Штаремберга по следующему поводу — а нельзя ли Австрии и впрямь воссоединиться с рейхом, вот и хлопот меньше. Но князь Штаремберг подобные заявления делать воздерживается. Увы… В другом же виде редактор интервью не возьмет, и мне хлопот больше.

— Всегда считал Ассошиэйтед Пресс объективным агентством.

— Ну… — Пойнт неопределенно махнул рукой. — Вы не бывали в Вене при Габсбургах?

Дорн рассмеялся.

— А… ну да. А я был, ребенком, подросточком, этак лет четырнадцати. Мать таскала меня по светским салонам, театрам и прочим милым местечкам — американские вдовы, если они богаты, крайне склонны к светской и разъездной жизни, лишь бы не заскучать. Совсем другое дело было. Даже дух другой. Это все бледная тень… И кормили тогда вкуснее, хотя так поздно я здесь, естественно, не бывал. Дневные представления для детей — но и в них был свой шарм. Обязательно пели из «Птицелова» и всякое такое, моцартовское. А теперь — сплошной Сальери. — Пойнт вдруг пристально посмотрел на Дорна. — У вас столько лиц, Дорн, что мне на вашем месте было бы страшно жить на свете. Вдруг не ту маску не там надену — я ведь парень простой.

— Лицо у меня одно, смею вас уверить.

— В таком случае берегите его от побоев.

— Это что, предупреждение?

Пойнт откинулся на спинку стула и молча налил вина:

— Как бы на вашей конференции не подрались пивными кружками.

— Не забывайте, лучшие бойцы пивных служили в СА. Я как раз из них.

— Надеетесь выиграть сражение?

— Ваше здоровье…

Они выпили, Дорн поковырял татарский бифштекс.

«Что он от меня хочет?» — настороженно думал Роберт. Американец явно клонил к какому-то разговору, однако сам, видно, начинать его не хотел, ждал инициативы Дорна. А Дорн вовсе не стремился ввязываться с Пойнтом в дискуссию о положении в Австрии. И в это время в зале появился Гаук.

— Извините, Джек, но я должен идти… — сказал Дорн. — Завтра трудный день, а я всего три часа как с поезда. Устал, — Дорн улыбнулся.

— Ну что ж, — Пойнт опустил глаза, — тогда до завтра. Я буду молиться за вас, Роберт.

«Балаболка этот Пойнт», — думал Дорн, здороваясь с Гауком.

Утром Дорн приехал в пивную «У трех сестер», где начиналась конференция хеймвера.

«У трех сестер» пиво пили в подвале, а большой красивый банкетный зал на первом этаже давно арендовал хеймвер под свои собрания. Это был настоящий зал заседаний. С трибуной, с ложей прессы. Гаук вчера сказал, что оборудована радиорубка для синхронного перевода — на столь важную конференцию ожидались иностранные гости. Еще бы! Событие. Замыкается «тоталитарное кольцо» Европы… Не одни хеймверовцы и нацистские функционеры из единокровной Германии наполнили зал, не только австрийская фашиствующая голытьба с тирольскими перышками на шляпах — цвет буржуазии также хорошо представлен. Директора компаний, тесно связанных с капиталом рейха, например «Альпине Монтангезельшафт», — он сотрудничает со «Стальным трестом». Заметил Дорн и нескольких видных представителей правящей христианско-социальной партии, которую возглавляет канцлер Шушниг, — их лица знакомы по газетным полосам.

Князь Штаремберг открыл заседание пространной речью. Начал издалека. Взывал к именам императора Франца, Марии-Терезии, Иосифа II… Прошли, увы, те столетия. Теперь же приходится задумываться — может ли суверенно существовать маленькая Австрия, и экономически, и политически?.. Оживление в зале, особенно в рядах, занятых промышленниками и директорами банков. Князь, приняв этот знак одобрения, перешел к историческому обзору вопроса об аншлюсе, который совсем не нов, ибо еще в прошлом веке о необходимости соединения с Германией говорили такие умы, как основатель пангерманского «Немецко-национального союза» Георг фон Шенерер, а после Версаля один из лидеров социал-демократической партии — Отто Бауэр.

Воспоминания князя вызвали восторг.

— Бауэра толкала на аншлюс все та же историческая неизбежность, — с пафосом говорил Штаремберг. — Да, он видел, что остановить процесс образования на территории монархии самостоятельных славянских государств невозможно, но и для нас, австрийцев, нужна крыша над головой, — князь позволил себе вяло улыбнуться. — Какая же иная крыша может быть у немцев, кроме крыши их родного дома — германского мира? Чтобы выжить, Австрия должна присоединиться к Германии.

«Альтернатива Штаремберга, — думал Дорн, — либо монархия, либо аншлюс. Монархии уже быть не может. Значит, выход один».

Пока князь, старчески шаркая, отходил от трибуны, Дорн направился к ложе прессы. Нужно поприветствовать Пойнта, вчера он не слишком любезно обошелся с ним.

— Не понимаю, — долетела до Дорна чья-то английская реплика, прежде всего выдавшая безупречное оксфордское произношение, — о какой дальнейшей фашизации можно еще говорить? По изощренности и жестокости подавления любых антиправительственных выступлений Австрия не уступит рейху.

На реплику отозвался Пойнт:

— Это австрофашизм, а им нужен просто фашизм — высшей пробы. Без примесей… — Пойнт смутился, увидев Дорна.

— Раз видеть вас, Дорн. Как вам Штаремберг? Сильно — монархия, замешенная на тоталитаризме. Подобного Европа не видывала со времен Фердинанда и Изабеллы, да, пожалуй, Генриха VIII Тюдора.

— Абсолютизм порождает робеспьеров и гильотины. Они забыли.

Дорн внимательно посмотрел на человека с оксфордским произношением. Среди видных британских журналистов Дорн его не помнил. Новичок? Значит, английские газеты придают настолько малое значение происходящему в Вене, что отправляют сюда новичка? Просто им давно все ясно.

— Кто это? — кивнул Пойнт на трибуну, где уже располагался высокий плечистый человек с седеющим бобриком, в очках с тонкой оправой, совсем не украшавших его лицо, — Артур Зейсс-Инкварт, возросший от функционера пангерманского союза до референта в Отечественном фронте, заменившем с 1933 года все запрещенные правительством Дольфуса партии, а фактически уполномоченный Гитлера в Австрии.

— Зейсс-Инкварт, — ответил Дорн, — неужели вы не знаете его?

— Да как-то… На снимках он представительнее, — отозвался Пойнт, доставая блокнот, — этого оратора он собрался стенографировать.

Зейсс-Инкварт говорил четко и энергично:

— Время придет, и великий фюрер рейха вмешается. В этой поддержке наша сила. Так мы говорим с тридцать четвертого года. Сейчас наши слова, как никогда, верны. Речь идет лишь о том, чтобы ускорить время. Вот наша главная задача. Ускорить время и подготовить почву для великих дел. Условия для решения главной задачи у нас есть — и наивыгоднейшие.

«Зейсс-Инкварт не поясняет даже, в чем же задача и дела великие заключаются. К чему тратить слова, когда и так все понятно? — подумал Дорн. — А лихо они спланировали выступления. Застолбили невозможность монархического суверенитета и быстренько, без проволочек, — к главному. Цель ясна, средства ее достижения тоже».

— Решительная борьба с марксизмом, — рубил Зейсс-Инкварт, — требует не тех полумер, которыми ограничиваются христианская и прочие партии, времена демоса перечеркнуты давно, и нечего озираться на дряхлое римское право с его форумом и прочими младенческими побрякушками. Сильную власть — а значит, порядок — гарантирует только наша партия. Уже нет австрийца, который мог бы усомниться в верности моего утверждения… — оратор оглядел зал с заговорщической ухмылкой и пошутил: — Канцлер Шушниг составляет исключение, лишь подтверждающее правило. Мы считаем Австрию частью рейха уже пять лет. Так почему же нам мешают окончательно войти в рейх? Сейчас все пангерманские группы составляют национальную оппозицию, это широко известно. Но кому мы составляем оппозицию? Народу? Нет! Правительству? Тогда мы требуем другого правительства, того, которое будет едино с нами. И мы имеем на то все права. Пусть Шушниг проведет, наконец, плебисцит, которым так настойчиво угрожает нам. Пусть позволит австрийскому народу самому решать свою судьбу. Однако канцлер ограничивается обещаниями. Почему же он медлит? Да потому, что боится этой меры. Он понимает, с кем австрийский народ. С нами! Да, с нами. Смерть Дольфуса — это предупреждение тем, кто думает, что можно лишить народ права решать свою судьбу. Канцлер Шушниг лицемерно подписал в тридцать шестом году австро-германское соглашение, в котором якобы утвердил волю народа, нашу волю. Но это был лишь обманный маневр. Кто может сказать, что условия этого соглашения пунктуально выполняются? Нет и еще раз нет!

Австрия готова мирным путем воссоединиться с родным для нее рейхом, с которым она связана, как младенец с матерью, — пуповиной и кровью. И если канцлер Шушниг, лицемер и демагог, не вынудит, Гитлер никогда не поднимет на маленькую Австрию бронированный военный кулак. Но может произойти и подобное: арестован Тавс, второе лицо нашей партии, есть опасения, что готовится нападение на германское посольство в Вене, санкционированное в бюро бундесканцлера. Безусловно, мы сделаем все, чтобы наши друзья не решились на крайнюю меру. Мы заставим компанию врагов австрийского народа уйти прочь и освободить министерские кресла для его истинных друзей.

Овация взорвала зал. Зейсс-Инкварт выдерживал ее со скорбным лицом мученика за идею.

«И он смеет говорить от лица австрийского народа!» — с раздражением подумал Дорн.

— Не пойти ли вниз выпить? — шепнул Пойнт Дорну.

Дорн взглянул на часы. До встречи с Ингрид оставалось еще полтора часа. Но лучше уйти отсюда не одному, а вместе с Пойнтом. Не так бросится в глаза.

Пойнт выпил пива и нашел, что такого густого и терпкого он не пробовал никогда.

— Пожалуй, оно меньше похоже на пиво, больше на хорошо выдержанное вино, например итальянское очень сухое кьянти.

Дорн помолчал. Пить пиво ему приходилось последнее десятилетие практически ежедневно, но он пива не любил. Пиво навсегда соединилось в его сознании с кабаре «Тюльпан», Хорстом Весселем, голодными штурмовиками…

— В Праге я наконец распробовал пльзеньское, оно мне понравилось. Пивичко, как они говорят.

— А эль вам нравится, Дорн?

— Да.

— Что вы делали в Праге? Готовили такую же конференцию? Складывается впечатление, будто Зейсс-Инкварт скомандовал Генлейну «делай как я».

— Я был в Праге исключительно по личным делам.

— Лес?

— Женщина…

— О, пардон. Вопросов больше нет.

— Я и сейчас должен спешить. Она ждет меня.

Дорн встал, кивком простился.

Пойнт сказал вдогонку:

— Не смею задерживать. Передайте от меня поклон вашей леди. Это так надо — немного простого счастья, самого обыкновенного, особенно когда все трещит и валится к чертовой матери… А чешки прекрасны… Да, вы слышали? Шушниг все же решил поклониться вашему фюреру. Так что один ноль в вашу, немцев, пользу…

Дорн еще раз сдержанно кивнул Пойнту и направился к выходу.

У гардероба он увидел Вольфганга Гаука. Он о чем-то отчаянно спорил с пожарным. Дорн не стал подходить к ним и вмешиваться в разговор, хотя понял, что Гауку нелегко — в споре верх одерживал пожарный. «Кто же проводит конференцию, — усмехнулся Дорн, — если даже вопросы пожарной безопасности решает абверовский офицер?»

Лицо пожарного показалось знакомым. Дорн вгляделся и прибавил шагу, чтобы уйти от ненужной сейчас встречи. Это был Борис Лиханов — добрался все же до Вены… Лиханов тоже, очевидно, узнал Дорна. Но почему на его лице застыла такая гримаса, словно он увидел привидение?

Сегодня утром Лиханова вызвал Эбхарт.

— Борис… — начал он, подбирая слова, видимо, чтобы Лиханов лучше понял его. Манеру говорить с иностранцем, как с ребенком, на его полуломаном или крайне упрощенном языке, да еще и погромче, Лиханов приметил давно и относился к ней с терпением. — «У трех сестер», это пивная, сейчас там… конференция коричневых… Нам следует предупредить все возможные возгорания. А поскольку языком вы владеете недостаточно, вот вам пачка памяток о противопожарной безопасности. Разложите листовки… то есть памятки в зале конференции. Так, в ложе прессы необходимо напомнить о предупреждении возгорания. Да и президиуму полезно знать…

Лиханов молча взял пачку памяток, перетянутую бумажной лентой. По пути скуки ради глянул текст памятки — и присвистнул. В первых строках казенным слогом оповещалось о правилах поведения при возникновении пожара. Но потом…

«Австрийское гау — нет! Австрийская Республика — да! Долой слуг фюрера! Как может австриец-католик мечтать о соединении с протестантской Германией? Чтобы дать австрийцам свободу и благополучие, следует рассматривать наши внутренние проблемы с социальной, а не национальной точки зрения. В этом ваша основная ошибка, господа пангерманцы и профашисты. Лучше, пока не поздно, вдумайтесь в цифры, которые вы хотели бы проигнорировать: на выборах в парламент за великогерманскую партию и ландбунд было подано в 1930 году всего двенадцать процентов голосов, а за национал-социалистский союз, более известный как филиал НСДАП, всего три процента. Среди австрийцев нет «пятой колонны», на которую вы так надеетесь. В нашей красавице Вене куда больше борцов Красного фронта, чем штурмовиков. И не надо лгать, что правительство боится плебисцита, который проголосует за аншлюс! Этого народного голосования боитесь прежде всего вы, господа. Правильно, что гауляйтер Вены Тавс оказался за решеткой. Всех вас туда, господа! За измену родине и народу! Да здравствует свободная Австрия!»

«Написано довольно безыскусно, словно нижний чин писал… У нас в полку большевики так же агитацию вели — на наглядных примерах, на разоблачениях, на цифирках… Для доходчивости. Для безлошадных. А мне предлагается подсунуть писульку. Но почему предлагается мне? — на секунду задумался Лиханов и понял, — если коричневые схватят меня за руку, я же начну на своем дурном немецком объяснять с упорством идиота, что распространяю противопожарные листовки, и всем станет ясно, что я не ведаю, что творю, ибо, не зная достаточно хорошо язык, не могу прочитать текст целиком. А если придут с вопросами в пожарную часть, то, кто и когда подменил памятки прокламациями, там знать не знают. Хоть в типографии, хоть на складе. Неплохо придумано…» — и Лиханов понял, почему с таким пристрастием Эбхарт интересовался при первой встрече его отношением к фашистам.

Деловито и собранно Лиханов перед началом конференции обошел зал, разложил памятки. Потом пожурил хозяина за узкий проход в гардеробе — при панике может возникнуть «пробка». Но хозяин переадресовал инспектора пожарной охраны к представителю арендаторов помещения. А этот немец ничего не хотел понимать. Не желал убрать стенды с плакатами в холл или вестибюль, унести в подсобки пачки газет — видно, притащили из Берлина или Мюнхена свои агитки. Разговор перешел на повышенные тона. И в этот момент Лиханов увидел Дорна.

«Опять этот Дорн. Не успел я от него в Лондоне отделаться, он уже здесь… А ведь богат. На его месте сидеть бы тихо и спокойно под вечным шведским нейтралитетом, ни о чем не думать, денежки считать. Так нет же! Честолюбие или страсти низкие?.. А может, он вообще шпион и о нем нужно сообщить куда следует? Впрочем, он мне помог. Без его денег я бы так и мыкался бы в Лондоне. И не все ли мне равно, кто он… Впрочем, нет. Теперь мне важно, кто есть кто… Такие, как Дорн, противостоят таким, как Вайзель», — Лиханов с ненавистью смотрел в спину уходящего Дорна.