Ночью из Яхимова привезли раненого, механика гаража. Прострелены ноги — задета берцовая кость.

Доктор Гофман поместил его у себя дома. Отправлять в клинику рискованно, генлейновцы это быстро узнают. К сожалению, уже был опыт, когда раненного генлейновскими молодчиками прямо из госпиталя отправили в тюрьму. Его же и обвинили в организации провокационной перестрелки. Прокурор оказался членом Судето-немецкой партии.

Наконец механик уснул, Гофман оставил его одного, чтобы самому немного отдохнуть. Поднялся в кабинет. В одиннадцать нужно слушать радио. Тронул ручку настройки. Попалась ближайшая станция: Карловы Вары. Гофман узнал голос Генлейна. Они были знакомы. Когда-то этот голос подавал команды на занятиях лечебной гимнастикой в курортной поликлинике — Конрад Генлейн служил там инструктором физкультуры. Сейчас Генлейн подавал команду к созыву съезда Судето-немецкой партии. «На нашем съезде, — хрипло кричал в микрофон Генлейн, явно подражая берлинскому фюреру, — необходимо первым делом точно определить территорию, населенную в Чехословакии немцами, и предоставить ей полное национальное самоуправление, заменить чиновников-чехов немцами и предоставить полную свободу для нашей пропаганды. Это минимальные требования…»

Легкий поворот рычажка — и в динамик ворвался голос Геббельса: «Судетские немцы знают, что они не одни и за их спинами стоят их братья по расе и нации, которые никогда не оставят их на растерзание славянским варварам, отдавшим страну большевикам и позволившим превратить ее в базу для военных операций против нас. Благодаря передаче участков территории и аэродромов, советский воздушный флот имеет уже базу в центре Европы. Даже Рим, Лондон, Стокгольм теперь оказались в радиусе действия советских бомбардировщиков специального типа, которые — Советы громко хвастались этим еще в 1934 году — способны покрывать расстояния в две тысячи километров без посадки… Чехословацкое правительство слишком неуступчиво, в его действиях нет великодушия, которое оно могло бы проявить к требующим автономии судетским немцам, а они не желают быть подданными красных, но именно так хотело бы поступить и с ними, и с чехами, и со словаками правительство Бенеша. Но мы не оставим…»

«Однако, хромоножка, ты боишься советских бомбардировщиков, хоть и грозишь ввести свои танки «для защиты Европы от красной заразы», — подумал Гофман, еще покрутил ручку настройки и поймал наконец свою волну: радиостанцию Коминтерна. Советский полпред в Париже (диктор читал обзор политических новостей) подтвердил, что СССР готов вместе с другими членами Лиги наций в случае нападения на Австрию принять участие в коллективных санкциях против агрессора. Захват Австрии создает несомненную опасность для всех европейских государств, и для Чехословакии в первую очередь. Советское правительство считает целесообразным немедленно обсудить в Лиге наций создавшееся в центре Европы положение и определить практические меры, диктуемые обстоятельствами. Завтра может быть уже поздно, но сегодня еще есть время, чтобы великие державы заняли твердую позицию во имя спасения мира.

Внизу раздался звонок. Гофман с досадой выключил приемник. После возвращения из Испании Гофман чувствовал за собой двойной надзор — и со стороны властей, и со стороны боевиков Генлейна, крутились они и вокруг его дома, и его клиники. Спускаясь по лестнице, посмотрел в декоративное оконце, закрытое цветным стеклом, — высокий, широкоплечий человек у двери показался совершенно незнакомым.

Гофман открыл дверь и отпрянул. Перед ним стоял Дорн. Он был в штатском.

— Доктор Гофман? — Дорн приподнял шляпу. — В клинике имени академика Бехера мне порекомендовали проконсультировать у вас мой ревматизм, — немец решительно перешагнул порог.

— Войдите, — невольно отступив в сторону, отозвался Гофман. — «Вот, стало быть, как… Недавний инструктор франкистов теперь инструктирует генлейновцев… Ясно, — со злостью подумал Гофман, — он пришел не с ревматизмом. С провокацией? Что бы ни было, прежде всего помнить — в доме раненый…»

Вошли в кабинет, Гофман принялся сосредоточенно мыть руки.

— Ну что ж, раздевайтесь, — бросил «пациенту».

Дорн проделал это со сноровистостью солдата.

— Какие именно суставы беспокоят вас?

— Ноги. Колени в особенности.

Гофман долго сгибал и разгибал тренированные ноги Дорна. Потом взял фонендоскоп, выслушал сердце, тронул лимфоузлы…

— У вас нет ревматизма, одевайтесь. У вас вообще нет никакого заболевания опорно-двигательного аппарата.

— Вы располагаете временем? — осведомился Дорн, словно врачебное заключение его не касалось.

Гофман, прикинув, что после укола механик будет спать еще минут пятьдесят, кивнул.

— Присядем? — спросил Дорн.

— Вы пришли, чтобы продолжить тот допрос в Севилье?

— Как вы добрались на родину? Все было гладко?

— Мой побег отразился на вашей службе?

— Нет. После того как мы расстались, я уже не отвечал за вас. Меня интересует, насколько вам помог мой друг Фернандес? Помните красивого офицера-франкиста? Но он не франкист. И даже не испанец.

— Уж не хотите ли вы сказать, что и вы не немец?

— Может быть, — уклончиво ответил Дорн. — Однако ваш побег был бы невозможен без моей помощи и помощи моих друзей.

— И теперь я должник СД и должен выполнять ваши указания? — с ненавистью спросил Гофман.

— СД вы ничего не должны. Но я надеюсь, на мою просьбу вы откликнетесь. Тем более она вполне в русле ваших убеждений и интересов.

Гофман вспомнил подробности допроса в Севилье, детали побега. «Не исключено, что Дорн говорит правду. А главное — тогда он недвусмысленно сказал о планах рейха по захвату Чехословакии, уже тогда утверждал, что судето-немецкая проблема лишь камуфляж агрессии. Офицер СД Дорн мог быть посвящен в политические секреты, — рассуждал сейчас Гофман, — но зачем ему раскрывать их? Дезинформацию я практически исключаю, ибо события разворачиваются так, как предрекал он в Севилье. А может быть, он пришел с «дезой» сейчас, рассчитывая, что я буду рассуждать именно таким образом и поверю ему? Пожалуй, из всех возможных причин его появления у меня эта — наиболее вероятная».

«Он не хочет верить мне, — думал Дорн. — Ссылка на Фернандеса ничего особо не изменила. Но выхода нет, надо рисковать».

— Дело в том, — начал Дорн, — что скоро к вам на лечение приедет профессор Дворник из Праги. — Гофман глянул тревожно. Дорн понял, что не ошибся, Гофман знает профессора не только по истории болезни, вероятно, знает кое-что и о политической его деятельности. — Приедет он сюда из Вены. В Вену же он прибыл из Лондона, перед этим был в Париже. Насыщенный круиз для немолодого, нездорового человека. Утомительный. Видно, любовь к родине дает пану Феликсу силы. Однако… миссия господина профессора проходит не слишком удачно. Я не знаю, что скажет профессору Дворнику канцлер Шушниг, с которым он должен встретиться в Вене, но знаю, что в Париже и Лондоне профессор выслушал многих популярных и непопулярных политиков, однако не услышал от них ничего конкретного относительно дальнейшей судьбы вашей родины, пан Гофман. Я же могу сказать конкретно. Новости совсем свежие. Только что из Берлина. Аншлюс Австрии произойдет не позже 15 марта — с добровольного ли согласия австрийского правительства, насильственным ли путем, сути не меняет. План «Отто», как кодируется захват Австрии рейхом, будет претворен в жизнь. Как только немцы войдут в Вену, Генлейн прекратит пустопорожние разговоры о свободе нацистской пропаганды и частичной автономии. Речь сразу же пойдет об аннексии чешских Судет в пользу рейха. Шушнигу уже вряд ли поможешь, а вот Бенешу…

— Не понимаю, зачем вы говорите это мне? — нервозно перебил Дорна Гофман.

— Не все сразу. Итак, профессор Дворник приедет к вам в тяжелом состоянии…

— Как врач я приложу все усилия, чтобы помочь ему, — пробормотал Гофман.

— Профессору Дворнику следует облегчить не только самочувствие, но и задачу, полученную от правительства. Кстати, о ее содержании вы вполне можете узнать по своим каналам, — Дорн выделил голосом слово «своим». — Только не говорите, что вы пацифист-одиночка.

Гофман промолчал. Его удивило, что Дорн, видимо, знает о его вступлении в КПЧ.

— И поэтому я попрошу вас проконсультировать еще одну пациентку. Проконсультировать, принять на лечение и сделать так, чтобы она не только познакомилась с Дворником, но и подружилась с ним. Кстати, она действительно очень больна. У нее действительно тяжкое заболевание, как вы говорите, опорно-двигательного аппарата, — Дорн опустил глаза, — после того как к ней применили средства устрашения в гестапо. Я надеюсь, вы не откажетесь осмотреть эту даму ввиду ее политической неблагонадежности? Ее зовут Ингрид ван Ловитц, сейчас она вынуждена проживать в Швеции.

— Я должен стать вашим осведомителем? Что сказал профессор вашей, видимо, бывшей подследственной и что она ему ответила? — глухо спросил Гофман. — Я только врач.

Гофман с вызовом смотрел на Дорна.

— Ингрид ван Ловитц никогда не была моей подследственной. Правда, — Дорн помедлил, но все же сказал, — в свое время мы с ней вместе находились под следствием. Но… как утверждают опытные игроки, новичкам всегда везет. Мы тогда были новичками, и нам повезло — мне и фрекен Ингрид… А сейчас в Швеции она служит управляющей лесопильной фабрикой, которая принадлежит мне. Поэтому я вполне могу назвать фрекен своей сотрудницей. И, повторяю, далеко не в сфере службы безопасности.

«Пусть понимает как хочет, — решил Дорн. — Пусть думает, что за новички и что за игра, в которой им повезло… Да так крупно, что удалось уйти из гестапо, оказаться в мундире СД, держать свою сотрудницу подальше от границ рейха и, наконец, устроить побег ему — интербригадовцу-антифашисту Гофману».

— Платить за лечение Ингрид ван Ловитц буду я, — Дорн вынул из внутреннего кармана конверт с деньгами, положил на рабочий стол Гофмана. — Ну а теперь основное. Я хочу, чтобы вы, именно вы, активный антифашист, сказали профессору Дворнику следующее. Генлейн работает под непосредственным контролем СС. Его патрон — обергруппенфюрер СС Лоренц. И этот патрон настойчиво советует Генлейну постоянно завышать свои требования перед пражским правительством. Это прекрасно знают в Париже и Лондоне, прекрасно знают, говоря профессору Дворнику о необходимости пойти на уступки Генлейну. По сути, английские и французские политики, на которых так рассчитывает Дворник, а вместе с ним ваш уважаемый президент Бенеш, морочат им обоим голову. Не там Дворник ищет правду… А обстановка при попустительстве Запада будет накаляться до тех пор, пока нацистские танки в Градчанах не покажутся единственным возможным выходом. Конечно, есть и запасные поводы начать войну против Чехословакии — например, такой отличный повод: убийство немецкого посла в Праге.

Выслушав Дорна, Гофман некоторое время удрученно молчал.

— Вы могли бы все это сказать профессору сами, — наконец ответил он. — Зачем втягивать в вашу паутину еще и меня?

— Меня профессор примет за провокатора. А вы поразмыслите и поймете, что я менее всего похож на такового. Мне думается, вы еще более убедитесь в этом, познакомившись с Ингрид ван Ловитц. Она передаст вам привет от Фернандеса. Я думаю, вам стоит рассказать профессору Дворнику, что, пока он ищет в Европе надежную опору против гитлеровских притязаний, его друг президент Бенеш принимает эмиссаров Гитлера Трауттмансдорфа и Гаусгофера…

— Отца геополитики? — вырвалось у Гофмана.

— Да, да, отца геополитики, которую вы, что я отлично помню по нашей последней встрече, так ненавидите. И представьте, господин Бенеш благосклонно отнесся к ряду предложений этих господ. Лично вам будет интересно такое — об объединенных действиях гестапо и чешской полиции против Коминтерна на немецкой и чешской территориях. Но и профессору Дворнику здесь есть о чем задуматься. Я полагаю, он взял на себя непростую миссию, исходя из высоких патриотических чувств. Надеюсь, что президента Бенеша подвигло вступить в переговоры с посланцами рейха исключительно отчаяние от недостаточной поддержки, которую получает миссия Дворника. К тем ли людям, следовательно, обращается Дворник в своих исканиях? Может быть, найди он безусловную поддержку в иных, столь же влиятельных кругах, вероятно даже в других европейских столицах, это бы изменило отношение Бенеша к Берлину, подняло бы его оптимизм? А для этого профессору следует прислушаться к истинным друзьям… — Дорн внезапно оборвал себя и привстал со стула. Откуда-то снизу, может быть из-под лестницы, по которой он с Гофманом поднимался в кабинет, ему почудились неясные звуки, явно выдающие присутствие в доме еще одного человека. Дорн резко спросил:

— Разве мы не одни?

— Возможно, кухарка… — растерянно ответил Гофман.

— Не лгите, я точно знал, когда шел сюда, что прислуги в доме нет. За то, что я вам сейчас рассказал, меня могут расстрелять. Кто тогда поможет профессору?

— Не волнуйтесь, — горячо ответил Гофман. — Тот человек внизу вам не навредит. Он вообще никому не может навредить.

— Я верю вам. И надеюсь, о моем визите вы никому на расскажете. Даже тем людям, которым предназначена моя информация. Зачем ссылки на источник, верно? У вас ведь лечатся самые разные люди…

— Мои пациенты вне опасности, если они вовремя обращаются ко мне, — сказал Гофман. — Вы же пришли по поводу ревматизма, не так ли?

Через час Дорн был на пути в Вену. Ингрид, вероятно, тоже уже выехала туда.