День был тяжелый. Долгая беседа с новым министром иностранных дел Шмидтом совершенно выбила из колеи. Шмидт передал очередное требование Берлина — выпустить из тюрьмы недавно арестованного Тавса, функционера нацистской партии, более того, ввести главу этой партии — Зейсс-Инкварта — в правительство. На каком основании Гитлер считает себя вправе настолько вмешиваться? Договор тридцать шестого года не дает ему для этого оснований.

Домой Шушниг приехал совершенно разбитым.

— Мадам? — коротко спросил лакея, передавая цилиндр и перчатки. — Фройлен?

— Мадам и фройлен были на лыжной прогулке, отдыхают. Ужин через четверть часа. Телефонограмма вашему превосходительству. Вас просит о встрече профессор Дворник.

Шушниг удивился. Он не видел своего учителя почти двадцать лет. Сейчас показалось, они встречались в иной жизни. Конечно, в иной — тогда была Австро-Венгрия, Вену и Прагу не разделяла граница. Что же случилось, если профессор вдруг просит о встрече?

— Приму, непременно приму, — торопливо ответил канцлер. — Телефонируйте профессору, что я жду его завтра ко второму завтраку, если ему удобно.

На половину жены Шушниг не пошел. Три года назад, когда он впервые в качестве канцлера Австрии прибыл в Париж, «Пари-миди» опубликовала сообщение о посещении им ночного ресторана «Лидо». Крупный заголовок: «Побывав утром на мессе в церкви архиепископства, канцлер Шушниг ночью развлекался в «Лидо» — и несколько фотографий, где он просто-напросто обедает со своими друзьями. Кто-то умело подложил номер газеты фрау Шушниг. Разрыва не произошло, но их личные взаимоотношения надломились. Жена не захотела понять, что нацисты воспользовались его обычным любопытством — хотел посмотреть частную парижскую жизнь — и, таким образом, попытались дискредитировать в глазах венцев. Впрочем, фрау Шушниг была далека от политики… В своем гневе она не увидела, как несчастен был ее Курт, вернувшись из Франции. Кэ д’Орсе не дала ему тогда никаких гарантий. Он понял, Франция оставляет Австрию на произвол судьбы. Его во Франции не поняли, хотя прием оказали доброжелательный, но тихий, без официальной помпезности — парижане не могли забыть, как предшественник Шушнига Дольфус приказал расстрелять рабочую демонстрацию, выступившую против фашизации страны, поэтому вслед машине Шушнига свистели, шикали и бросали гнилые помидоры. Французские лидеры прямо говорили канцлеру: «Австрийцы же согласны на аншлюс, разве нет? Как иначе понимать вашу тенденцию к фашизации? А раз так, что же вы хотите от нас, каких гарантий?» Не понимали они, что хаймвер, штирийские бароны, крупные землевладельцы, банкиры, тесно связанные с германским капиталом, — это еще далеко не вся Австрия. Австрийцы, настоящие австрийцы, воспитанные на традициях своей культуры, никогда не согласятся стать подданными рейха. Но Европа раз и навсегда причислила Австрию к фашистским государствам, а о нем, Шушниге, Эррио изволил пошутить: премьер, сидящий на откидном стуле. Вот оно как — временное, случайное место занял временный, случайный человек! Он исчезнет, и о нем забудут… Еще немного, и скинет его с «откидного» стула новоявленный австрийский «фюрер» Зейсс-Инкварт.

Шушниг снял свой глухой черный сюртук, делающий его похожим на пастора, и устроился в кресле, ожидая, чтобы ужин подали ему в кабинет, опять подумал о плебисците. А что даст плебисцит? Проголосуют за аншлюс — так тому и быть. Проголосуют против — Вену ждет путч, куда лучше подготовленный, чем в тридцать четвертом году. И к нему в кабинет, как тогда в кабинет Дольфуса, войдут люди, переодетые в форму полицейских, и застрелят, как застрелили Дольфуса. А потом по радио, занятому путчистами, будет сказано, что кабинет канцлера Шушнига подал в отставку и президент Миклас предложил сформировать новое правительство Зейсс-Инкварту. Не смерть пугала Шушнига — позор поражения. «Надо было давно, сразу же после гибели Дольфуса, проводить плебисцит по реставрации монархии, тут никто бы не прогадал, венцы — стихийные монархисты. Я знаю, народ полагает, что реставрация больше, чем что-либо другое, будет содействовать консолидации политических сил Австрии и ее сопротивлению Германии. Народ уверен в этом». — Но эта мысль не успокоила. Тогда, в тридцать четвертом, удалось быстро ликвидировать путч. За сутки с мятежниками справились полиция и армейские части. Но теперь? Когда в австрийской армии восемь офицеров из десяти — члены национал-социалистской партии? Теперь, когда набожным австрийцам сам кардинал Инницер внушает с амвона собора святого Стефана, что аншлюс — единственное спасение от еретиков, большевизма и голода.

Совсем недавно кто-то из домашних принес сплетню, будто Гитлер заперся в своей резиденции в Берхтесгадене, разложил перед собой коллекцию почтовых открыток с видами Вены и решает, где разместить «коричневые дома».

«В Европе считают, что покойный Дольфус — вот подлинный символ сопротивления аншлюсу и Германии. А я, Шушниг, так, тряпка… И никто не хочет понять, что я пожинаю плоды, посеянные именно Дольфусом! Наверное, нужно умереть, чтобы стать героем. Пусти я сейчас пулю в лоб, Австрия перестанет существовать как суверенное государство», — подумал и вздрогнул: послышались мелкие шаги дочери. Хорошо бы, зашла. Нет, пробежала мимо его двери. Наверное, звонить подружкам или кавалерам? Не заметил, как девочка стала большой. Совсем недавно пугалась, когда он читал ей «Крошку Цахеса». Теперь она ничего не боится. Так и заявила на Рождество: «Чем мучиться неизвестностью и ждать, когда нас свяжут и отправят в тюрьму, лучше спокойно отдать власть Гитлеру. В конце концов, он такой же австриец, как мы все». Что было ей ответить? Говорят — дети наша совесть. Дети и старики».

Шушниг проводил взглядом лакея, поставившего перед ним поднос с едой, и спросил себя, зачем он понадобился профессору Дворнику, как говорят, ныне доверенному лицу президента Бенеша? Его послал Бенеш? «Может быть, он начнет агитировать меня за Восточный пакт? Пропагандировать систему коллективной безопасности? Левые силы… Евреи, атеисты, дельцы, политиканы — вот что такое левые силы. Значит, вместе с Советами противостоять Германии? Нашел себе Бенеш союзника! Может быть, он посоветует мне ввести в Вену войска господина Ворошилова? — в Шушниге закипела злоба. Это случалось редко, иезуиты, у которых он воспитывался до поступления в католический колледж, научили его управлять собой и не опускаться до низменных страстей, но… — Или, может быть, прикажете ввести в правительство коммунистов и социалистов, как это сделали французы, надеясь таким образом не допустить фашизации? Нет, господин Блюм как гарант Австрии невозможен. А Советы в этой роли… Это просто смешно! Весь мир посмеется над Австрией, поклонившейся русским. И под этот смех люфтваффе забросает Вену бомбами… Начнется война, опять мировая война, в которой опять обвинят маленькую Австрию. Конечно, красные могут оказать определенную помощь, но ведь они тут же объединят вокруг себя других красных — и австрийских, и чешских, и немецких… И все. Русское дворянство бежало от большевиков к европейцам. А куда побегут европейцы? В Америку? В Австралию? В Африку? — Шушниг перекрестился. — Нет, пусть Бенеш не надеется, что я стану поддерживать его в авантюрном романе со Сталиным».

Придвинул поднос с ужином. Нервы совсем расшатались. Он приказал заваривать вместо чая и кофе успокоительный отвар из трав. Налил в чашку с профилем Марии-Терезии пряную жидкость, попытался сбить горечь кусочками салями, рокфора и снова пил отвар, пока не почувствовал, как приближается долгожданный сон.

Проснулся Шушниг от яркого света, который бил в лицо: вчера не зашторил окно, уснул в кресле. Теперь целый день не избавиться от тяжести в голове. Автоматически, по многолетней привычке, бросил взгляд на календарь: 6 февраля 1938 года. Десять утра — часы хрипло принялись отбивать время. Через два часа приедет Дворник…

Профессор долго молча и пристально рассматривал своего ученика. Когда они познакомились, Курту было двенадцать лет. Все такой же церемонный, с нерешительным выражением лица, мягким и робким взглядом, тихим голосом. «Зря он отказался от духовной карьеры, — подумал Дворник, — у него внешность пастора, а не канцлера. И политик он слабый. Во всяком случае, для нынешней сложной ситуации. — И заключил: — Говорить с ним будет трудно».

От знакомства с семьей и домочадцами канцлера, от угощения за вторым завтраком профессор утомился и предложил Шушнигу выйти на воздух. Хорошо скрипел под ногами снег, античные скульптуры в саду казались вылепленными из снега.

— Ваше превосходительство, — официально начал Дворник, когда они вышли на пустынную парковую аллею, — я слишком стар, чтобы брать на себя смелость попусту тревожить вас. К тому же путь до Вены оказался более тяжел, чем в прежние годы. Но цель моего визита стоит моих трудностей и вашего внимания. Ваша страна и мое отечество оказались перед общей опасностью. Европейские политики, увы, считают конфликт, ведущий к агрессии против наших двух стран, чисто идейным. Примите национал-социалистскую веру, и ваш суверенитет останется с вами. Однако происходящее вовсе не конфликт убеждений. Духовное ренегатство не спасет нас. Все это лишь повод… Неужели у нас так мало сил, чтобы предотвратить опасность?

— Вы хотите уговорить меня отдать Вену без единого выстрела, лишь бы не страдала Европа? — спросил Шушниг. Уже нет сил постоянно вариться в этом адском котле тщетных политических комбинаций, безнадежных уступок, бесперспективных компромиссов… Неужели и учитель, знавший его мальчишкой, будет так жесток, что обратит их встречу, возвращающую к детству, к памяти, в очередную пытку?

— Отнюдь… Я предлагаю порассуждать. А так ли реальна сила Гитлера? Экономика Германии сейчас плоха. В апреле прошлого года Шахт доложил Герингу, что продолжение политики вооружений и выполнение четырехлетнего плана поставлены под вопрос. В стране сырье исчерпано, а поставки из-за границы недостаточны. Потребности же растут. Плохо с продуктами, уже широко известно, в Германии частично введены карточки, а на промышленные товары выдаются карточки по специальным спискам, утвержденным партийными функционерами. Если так пойдет дальше, не исключено, что в стране начнутся антигитлеровские выступления, подорвется вера в Гитлера. Знаю, Гитлер распорядился частично продавать валютные активы за рубежом. Сейчас зарубежные вклады Германии едва-едва покрывают расходы на содержание посольств и представительств. Продажа заграничных активов — экстраординарная мера, Гитлер прибегнул и к ней. Значит, дела Германии не так хороши, а позиции не так сильны, как все это хотелось бы представить. Гитлер — банкрот.

— Вот он и начнет войну, — тихо ответил Шушниг. — Так всегда поступают, когда хотят поправить дела.

Дворник пристально посмотрел в лицо канцлера:

— С кем же он поведет войну? С Чехословакией, Францией, Россией? В таком случае, вспомните опыт Наполеона, Курт. Прежде чем форсировать Неман, он покорил Европу. Испанию, Германию, Пруссию, Польшу, Австрию… Вам ничего не показывает историческая параллель? Гитлер рассчитывает не только подчинить себе экономику соседей, но и поставить под свои знамена их армии. Вот тогда он действительно начнет большую войну. Вы согласитесь служить военной машине рейха? Просто так, во имя гибели большевистской идеи отдать Берлину австрийский национальный доход и австрийских юношей? И вас не будут тревожить по ночам души русских, погибших вместе со своей идеей? Вы христианин. Курт!

Шушниг молчал, думая о предстоящей через неделю встрече с Гитлером: «Вот о чем Гитлер будет говорить со мной… Теперь я убежден в своей догадке… Все же следовало придать большее значение сведениям из Берлина, что 1 октября Гитлер собирается начать поход против СССР. Напрасно я счел эти сведения чисто пропагандистским трюком. Дворник ведь не случайно говорит о гибели русских и войне с большевистской идеей… Если Гитлер начнет поход на Восток, он наверняка забудет и об Австрии, и о Судетах. Польша с радостью пропустит вермахт к границам ненавистного соседа».

— Конечно, я по-христиански скорблю об участи русских. Но они отвергли бога и подняли руку на миропомазанника. Их судьба, очевидно, предрешена, — сухо заговорил Шушниг. — Небо карает грешных. Однако, скорбя о невинно убиенных, я должен думать о своем народе. Почему бы мне не выслушать Гитлера? Скажи он прямо, чего он хочет… Я имею в виду конечные цели… Можно же найти приемлемый для всех выход. Вопрос аншлюса и автономии Судет мог бы быть снят…

— Вы полагаете? — резко спросил Дворник. Или в Вене уже обсуждалась идея о сплочении малых европейских народов вокруг рейха? Неужели она согрела Шушнига? Не ожидал он подобной наивности от канцлера Австрии. — Но может быть, Курт, уместнее сплотиться в борьбе с общим злом — чехам и австрийцам против немцев?

— У Чехословакии союзные договоры с СССР и Францией. Есть ли смысл Бенешу искать опоры еще и в Австрии? — с сомнением спросил Шушниг.

«Боже мой, — поразился Дворник, — он в своем великоавстрийском шовинизме даже не понимает, что это ему предлагается реальная опора! Та самая, которую он так долго и безуспешно ищет!»

— Смысл есть в любом антинацистском пакте! — в сердцах воскликнул профессор. — Что же касается ваших попыток договориться с Гитлером… — Дворник усмехнулся. — Разве речь об опоре! Речь о совместных действиях.

«Каких? — горько подумал Шушниг, но промолчал. — Господи, нужно только продержаться до 1 октября, дождаться, когда Гитлер увязнет в скифских степях… И что Бенешу равняться со мной! Бенеш рискует всего лишь районом, я — всем государством. Нет, мы с Бенешем не поймем друг друга. Судеты!.. Если бы речь шла, допустим, о Штирии, я отдал бы, чтобы спасти целое. Отдал же я Муссолини Южный Тироль и тем получил покровительство итальянцев. Кто знает, уступи Бенеш Судеты Германии, Гитлер мог бы предоставить чехам ряд гарантий. Разумеется, если они откажутся от помощи Франции и России. Вот причина, по которой и я откажусь от предложений Дворника».

— Договариваясь с вашим президентом, — сказал решительно, — я буду вынужден вступить в коалицию, где уже состоят Блюм и Сталин. Вряд ли я буду понят.

— Отчего же… — возразил Дворник. — Это достойно — получить сильных союзников. Когда речь идет о жизни и смерти, незачем лезть в идейные тонкости и продолжать проклинать большевиков, к тому же подобный способ общения с Россией давно вышел из употребления. Настоятель Кентерберийского собора…

— Для меня это невозможно, — оборвал Дворника Шушниг.

— Допустим, — настаивал тот. — Я тоже не буду родниться с красными и в гости к коммунистам не пойду. Но сейчас следует думать не только о нас, о личностях, стоит думать о тех массах, которые стоят за нами, о народе, Курт. Зачем приносить народ в жертву упрямству и амбициям?

— Я заключу договор, о котором вы так горячо говорите, и в стране начнется фашистский путч, опять-таки пострадает народ.

— Путч… — задумчиво повторил Дворник. — Возможно. Но ведь и против путчистов вы будете не одиноки. У нас, чехов, крепкая армия, и идеи национал-социализма не растлевают ее в отличие от вашей армии.

— Вам и это известно, — уронил Шушниг мрачно.

— К тому же путч, — не обращая внимания на эти слова, продолжил Дворник, — еще одно свидетельство военной слабости Гитлера. Он берет на испуг, рассчитывая на разобщение тех государств, в которых заинтересован как в плацдарме и экономическом подспорье.

— Значит, пока Гитлер слаб, следует пустить на свою территорию сильных русских?

— Можно и без русских. Вы и Бенеш. Может быть, еще румыны, югославы, поляки…

— Беку я не верю. Он авантюрист. Румыны сами вот-вот примут фашизм как государственную политику. Действия югославов я прогнозировать не берусь.

— За сепаратные переговоры с Бенешем я ручаюсь, Курт. И готов принять на себя миссию их подготовки.

— Благодарю, — коротко ответил Шушниг. — Не смею обременять вас.

И они заговорили о музыке. Правда, оба старались не упоминать имен Герберта фон Караяна или Бруно Вальтера, не вспоминать постановок Ла Скала. Лишь бы ненароком не вернуться к политике.