Takedown — Tom Player

Во сне Рина стоит напротив и говорит что-то, но ни слова не разобрать, словно между нами непроницаемое стекло. Лицо у сестры обеспокоенное. Я пытаюсь читать по губам, но понятнее не становится, а отчаянная жестикуляция еще больше сбивает с толку. Кажется, сейчас Арина сорвется на крик. Может тогда я наконец сумею её услышать? Но вместо этого сон разбивает на осколки настойчивый и пронзительный телефонный звонок.

Если это Фомин, в очередной раз забывший о существовании часовых поясов, я готова напомнить ему о них в таких выражениях, после которых он не осмелиться звонить в такую рань. Шепотом выругавшись, наощупь нахожу на прикроватной тумбочке смартфон. Щурюсь, пытаясь разобрать буквы на светящемся экране, а прочитав фамилию звонящего, нечаянно разжимаю пальцы и смартфон, мастерски выполнив в воздухе мертвую петлю, падает на пол. С грохотом, сравнимым в тишине со взрывом атомной бомбы и, разумеется, дисплеем вниз — телефоны иначе не летают.

Звонит не Фомин — Гевельс, с которым мы вчера обменялись телефонами во время обеда. Этот о часовых поясах помнит, и я уже догадываюсь о причине раннего звонка.

— Слушаю.

Старательно придаю тону бодрости, хотя в том, чтобы спать в пятом часу утра нет абсолютно ничего постыдного.

— Доброе утро, Алина, — здоровается следователь. Ему не нужно изображать воодушевление — оно звенит в голосе холодным и хлестким металлом. — Реализация. Через двадцать минут встречаемся в отделе.

— Хорошо. — Сонно тру глаза свободным от телефона кулаком, но мозг уже начал крутить шестеренки, запуская мысли с удвоенной скоростью.

В том, что Гевельс решил проводить обыски на следующий же день после своего прибытия в отдел нет ничего удивительного. Новости в маленьком городе разлетаются быстро. Наверняка Куприну, Богачеву и Чернышевскому уже известно, что Максим прибыл сюда по их души. Чем меньше у них возможностей и времени на подготовку, тем лучше.

— Думаю, ты и сама знаешь, но всё же, — командным тоном напоминает о своем существовании собеседник и бросает, прежде чем положить трубку: — Никому об этом ни слова.

Ещё бы. Да и какие тут слова? Собраться бы успеть, даже над трещиной, разделившей дисплей телефона на две неровные части горевать некогда. Я торопливо чищу зубы и умываюсь. Деловому костюму предпочитаю форму — не зря же я её из квартиры забрала. В ушитой по фигуре темно-синей юбке, рубашке и кителе я выгляжу устрашающе, а сегодня это как нельзя кстати. Обыск — отличная возможность сбить свою кеглю.

Лишь спускаясь по лестнице замечаю, что в сознании снова размеренно и гулко тикают невидимые часы. Не о них ли пыталась предупредить Ри? Что они отсчитывают на этот раз? Некогда рассуждать о предупреждениях и недомолвках. Я подумаю о них, но позже.

На улице тихо и морозно. Снег скрипит под подошвами ботинок. Оказавшись у машины, поднимаю взгляд на окна Семенова. Свет не горит, но кажется в темноте оконного проема только что мелькнул мужской силуэт. Костя хитрее меня и наверняка просто ждёт, пока я первой уберу машину. Понимает: спустится сейчас и я назло не сдвину Гелендваген с места до самого вечера. Интересно, как мы тогда объясним Гевельсу причину опоздания?

Хмыкнув, сажусь за руль. Я ещё отомщу Семенову, но не сегодня. Сейчас цель иная. Добираясь на работу, размышляю о том, каким образом смогу наказать Куприна за бездействие, стоившее жизни моей сестры. Он мог вмешаться. Мог спугнуть убийцу. Мог вызвать полицию или скорую, но не сделал вообще ничего. Совсем.

Умышленно культивирую в себе злость и ярость. Во время подобных сегодняшнему мероприятий без этих эмоций не обойтись. К моменту, когда я решительно вхожу в отдел, ненависть к Куприну вспыхивает и грохочет в груди ярко-красными фейерверками. Даже толпящиеся в коридоре сотрудники СОБР[1] почтительно расступаются, а Гевельс одобрительно хмыкает:

— Отлично, Алина, ты первая.

Это он отсутствие Осипова имеет ввиду, потому что в отделе слишком многолюдно для пяти утра. В кабинете заместителя руководителя, который со вчерашнего дня занимает Максим, стерильно чисто, а аромат кофе такой стойкий, что остатки сна окончательно улетучиваются.

Данил присоединяется к нам спустя несколько минут — запыхавшийся и хмурый. Он не из тех, кто станет открыто выражать недовольство. Вместо этого Осипов интересуется:

— Какой план? Сначала обыски?

— Да. — Новый хозяин кабинета коротко и серьезно кивает. — Начинаем одновременно. Я захожу к Богачеву, ты к Куприну, а Алина к Чернышевскому…

— Нет, — заявляю я, не дав Максиму договорить. Ловлю его удивленный взгляд и категорично добавляю: — К Куприну поеду я.

Так не принято. С руководителем следственной группы не спорят. Но мой тон не допускает возражений, а выражение лица — жемчужина коллекции убийственных взглядов. Поэтому пронимает даже Гевельса. Настолько, что он решает не выяснять причины такой позиции. Спрашивает о другом:

— А справишься?

— Не сомневайся, — с холодной готовностью обещаю я.

Как бы ни был страшен Куприн, я сейчас страшней. Максим недостаточно хорошо меня знает. Он сомневается и готов продолжить задавать вопросы, но на этот раз перебивает Осипов:

— Почему СОБР, а не тяжкие опера?

Я и сама за сегодняшнее утро не раз об этом думала. Остановилась на том, что дело в недоверии, которое Гевельс испытывает к Косте. В сомнениях, чью сторону Семенов займет в объявленной краевым следователем войне. Как бы там ни было, признаваться в этом Данилу он не спешит. Заявляет высокомерно:

— Это не их уровень. Каждый из сегодняшних фигурантов потенциально опасен и может оказать вооруженное сопротивление. Ребята из СОБРа гораздо лучше обучены нейтрализовать такие угрозы.

Может и так. А может Максим не доверяет и Осипову тоже. Сложно будет работать в обстановке подозрительности, но других вариантов ни у кого из нас нет. И когда я еду в тонированном микроавтобусе, окруженная мужчинами в масках, стараюсь абстрагироваться от ощущения неправильности происходящего.

Всё, что есть на Куприна, Богачева и Чернышевского — туманные намеки и предположения. Звонки, совпадающие по времени с разбоем в одном из городских кафе. Расшифровки телефонных переговоров Чернышевского и Богачева о неких «делах». Показания ранее судимого засекреченного свидетеля о том, что его пытались вербовать в МИГ. Всё это косвенно. Домыслы. Как выражается Семёнов — «одна бабка сказала».

Мысленно взвешивая на невидимых весах имеющиеся против загадочной троицы улики, объективно признаю, что обыски слишком напоминают отчаянную надежду найти хоть что-то. При иных обстоятельствах я бы даже нашла предлог, чтобы отказаться участвовать в подобном фарсе, но сейчас есть нюанс: желание отомстить Куприну. Поэтому все сомнения о моральности и справедливости отскакивают от меня и рассыпаются где-то на темном полу салона микроавтобуса. Катаются там среди ног, обутых в одинаково-черные берцы.

У Рины был шанс, несмотря на все усилия Тихомирова остаться в живых. В первые минуты мою сестру можно было спасти. Я столько раз в кошмарах переживала смерть и вместе с ней, и вместо неё. Просыпалась, мокрая от испарины, жалея, что именно мне суждено было остаться, а ей — уйти. Я не просто злюсь на Куприна — я его ненавижу. Он ничем не лучше убийцы. Бездействие — тоже форма вины. Ярость густой и черной субстанцией зарождается в груди и растекается к кончикам пальцев. Прикрыв веки, позволяю ей заполнить меня доверху и когда микроавтобус останавливается у дома десять по улице Свиридова, готова разорвать Куприна на части.

— Ждём команды, — коротко объявляю я сопровождающим — в отсутствии Гевельса группа подчиняется мне.

Три обыска должны начаться одновременно, став неприятной неожиданностью для тех, в чьи жилища с самого утра ворвутся люди в форме. В ожидании звонка от Максима или Данила, я со скучающим видом смотрю в окно. Слишком много эмоций вызывает это место — столько воспоминаний с ним связано. Здесь погибла Рина. Здесь я допрашивала Ираиду Сигизмундовну с её мушкетерскими корги. Здесь целовалась с Семеновым и собиралась на роковую встречу с убийцей тоже здесь. Теперь вот ещё обыск у Куприна.

Максим звонит через несколько минут. Получив сигнал начинать, я в сопровождении группы в масках выхожу из машины. В предрассветные часы на улице холодней всего — ночной мороз успела сменить утренняя стужа. Дыхание вырывается изо рта облачками густого белого пара и рассеивается в темноте.

Бесшумно открывается замок домофона в подъезде. Бесшумно поднимаются по ступенькам люди. Бесшумно они встают по обе стороны от нужной двери на пятом этаже. Шум начинается потом, когда хозяин квартиры заявляет, что открывать не собирается. Я была к этому готова и нисколечко не удивлена. Сопротивление меня даже втайне радует. Скрещиваю руки на груди и с довольной усмешкой командую:

— Ломайте.

Сознание против воли подкидывает воспоминания о том, как легко слетела с петель дверь в квартире Тихомирова. Косте в тот вечер потребовалось меньше минуты, чтобы ворваться в логово убийцы. Здесь иначе. Куприн явно не любит незваных гостей и свою квартиру, занявшую половину этажа, превратил в настоящий форт. Все войны одинаковы: чем сильнее укрепления, тем приятнее их рушить. И пока мои сопровождающие возятся с инструментами, я докручиваю ненависть до того уровня, который стирает грани дозволенного, а мораль делает зыбкой и почти ненужной.

С Куприным нам достаточно встретиться взглядами, чтобы сразу друг другу не понравится. Он не сдастся без боя — эдакий Дон Корлеоне с выражением лица «вы пришли ко мне без уважения».

— На пол! — с нескрываемым удовольствием заявляю я, чтобы показать какое именно уважение Василий заслужил.

И пока сотрудники СОБР не церемонясь заламывают хозяину руки и укладывают на пол лицом вниз, осматриваю прихожую.

— Проверьте, есть ли в квартире кто-то еще. Ищем оружие, телефоны, записи, запрещенные вещества.

— При обыске положено представляться и предъявлять документы, — недовольно шипит Куприн.

В его положении говорить не очень-то удобно. Руки заведены назад, голова повернута под таким углом, что, наверняка, даже дышать трудно. Рине было труднее. Ему не было её жаль. А мне не жаль его.

— Да пожалуйста, — ухмылка не дает принять представление за любезность: — Следователь Малинина. А документы в порядке. Я покажу их, когда перестанете сопротивляться и может даже решите выдать всё, что мне нужно, добровольно.

Из горизонтального положения Куприну не дотянуться до меня даже глазами, но я уверена, в убийственности взглядов мы могли бы посоревноваться. Укладывание лицом в пол нисколько не убавило его высокомерия. Становится понятно, о чем говорил Гевельс. Василий опасен, даже сейчас, когда кажется слабым. Он — серьезный противник, но иных я не выбираю. Его уязвимость — иллюзия и никто из присутствующих не спешит ею обманываться.

— Понятые, Алина Владимировна, — раздаётся из-под маски и из-за широкой спины одетого в униформу сотрудника выходят двое заспанных и напуганных происходящим соседей.

Я рассказываю им, и хозяину квартиры заодно, какое именно следственное действие собираюсь производить. Права, обязанности и статьи уголовно-процессуального кодекса, касающиеся обыска, привычно объявляю наизусть. Лишь после этого Куприн перестаёт выворачиваться и брыкаться, а я разрешаю ему подняться с пола и предъявляю постановление.

Читая, Василий хмурится, а я, пользуясь случаем, оцениваю противника. Невысокий. Коренастый. Совсем седой, Величественная осанка даже темно-синему полосатому халату не дает сделать Куприна смешным или жалким. Да и халат халату рознь. У этого ткань — натуральный шелк, плотный и красиво лоснящийся. Язык не повернется назвать такого дедушкой, несмотря на седину. Не тот типаж. И взгляд, несмотря на мутно-голубые радужки, цепкий, выдающий природу хищника, сейчас скользит по печатным строчкам. Губы кривятся в неприязненной гримасе:

— Ищите что хотите, — отвечает Василий, и взяв с резной консоли ручку ставит подпись в графе об ознакомлении. Сотрудники СОБР внимательно следят за каждым движением, словно даже безоружным он опаснее всех нас вместе взятых. — Ищите, и убирайтесь отсюда, Мальвина.

Последнее слово он произносит почти по слогам — четко и резко, как выстрел. И эффект оно производит почти такой же. В этот момент в сознание в первый раз закрадывается туманная мысль о том, что Куприн заранее знал о моем приходе. После этого сохранять на лице невозмутимое выражение получается с трудом.

— Я бы на вашем месте не была уверена, что вы не покинете эту квартиру вместе с нами. В наручниках, — парирую я, ничем не выдавая, насколько сильно Куприн только что пошатнул мою уверенность в собственных силах.

Потому что с некоторых пор лишь один человек в этом городе зовет меня Мальвиной. И отчего-то кажется, что Куприну об этом известно и он специально только что дал мне об этом знать. Одетые в маски люди уже обшаривают прихожую и гостиную. Бесцеремонно выворачивают содержимое ящиков, антикварных шкафов и полок, оглашают то, что вызывает подозрения.

— Телефон, Алина Владимировна. — Один из сотрудников протягивает небольшую трубку, обнаруженную в гостиной.

Не модный яблочный смартфон. Не навороченный андроид последней модели, который Куприн явно может себе позволить. Я задумчиво верчу в руках обычный кнопочный «кирпичик». У нас в отделе такой — дежурный. Он неделями держит заряд и противно трезвонит.

— Уважаемые понятые, — обращаю я внимание растерянной пары соседей. — Обнаружен телефон марки Самсунг. Может являться вещественным доказательством, изымается, упаковывается и опечатывается…

Прежде, чем выполнить два последних пункта, быстрым и почти незаметным движением проверяю список последних вызовов — он пуст. Уверена, данные стерты за считанные минуты до моего прихода. В этот момент догадка о том, что Куприн ждал меня становится яркой и отчетливой. Часы в голове тикают быстрее и громче, но я не сдамся. Обыск в любом случае продолжается.

В следующее мгновение раздаётся стук в дверь. Короткий и быстрый, но в то же время знакомый. А когда из подъезда в прихожую уверенно входит Аниса Князева догадка превращается в железобетонную убежденность — мой обыск слили. И я на девяносто девять процентов уверена, что знаю кто именно это сделал.

[1] СОБР — Специальный отряд быстрого реагирования.