Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Ненавижу уступать. Терпеть не могу быть в чем-то хуже кого бы то ни было. Не умею проигрывать от слова совсем. Синдром отличницы, будь он неладен. Поэтому выслушивая от Гевельса нотации мечтаю, чтобы пол кабинета подо мной треснул и разверзся черной бездной, позволив провалиться четырьмя этажами ниже — до самого подвала:

— … Ты ведь сама вызвалась к нему ехать, Алина, — напоминает Максим. — У Богачева я изъял документы о переводах на оффшорные счета, нашел намеки на отмывание денег госконтрактов и контакты с подозреваемыми в разбое. Данил обнаружил улики, подтверждающие связь Чернышевского с одним из старых убийств. А что у тебя?

Мне хвастаться нечем. Результаты обыска: телефон со стертой историей вызовов и следы пепла в раковине. Не стесняясь присутствия Князевой, я перевернула квартиру Куприна вверх дном и не обнаружила ничего кроме убежденности, что Василий ждал меня. И если имелись в его жилище какие-то улики, подтверждающие причастность к преступной деятельности — они были благополучно уничтожены до моего прихода.

— Ничего, — признаю я, а от досады хочется скрипнуть зубами. — Проверю детализацию. Возможно, что-нибудь даст…

— А возможно — не даст. И что тогда? — Максим кривит лицо. — Куприн — единственный, кого невозможно прослушать и именно с ним такой прокол!

— Почему невозможно? — интересуется Даня, не поднимая глаз от протокола, который всё ещё дописывает.

Явись к Василию он или Гевельс, результат обыска был бы тем же. Пепел и удаленный список последних вызовов. Поэтому я всего лишь знатно и со вкусом потрепала Василию и Анисе Князевой нервы, но и своих на обыске оставила немало.

— Куприн еще в девяностые сделал такую шумоизоляцию, через которую не пробиться. Он не пользуется интернетом и допускает в свою квартиру только проверенных людей. Не раз пытались подобраться к нему — безрезультатно.

Не зря в библиотеке Василия пылится столько книг о разведчиках — и художественных и документальных. Мы вывернули каждую из них, но ни в одной не нашли ничего компрометирующего. Ничего, что позволило бы отправить Куприна в изолятор. Пришлось ограничиться вызовом на допрос. Но наша игра только началась. Так даже интересней.

К счастью, Гевельс вскоре переключается на обсуждение Чернышевского и Богачева, а я облегченно выдыхаю. Максим надеется, что обыски всколыхнут МИГ и кто-нибудь из фигурантов проколется. Так часто бывает. Желание обсудить из ряда вон выходящие события заложено в человеческой природе. Вот только я никак не могу отделаться от ощущения, что фанатеющий от книг о разведчиках Куприн просчитал нашу стратегию наперед.

Осипов покидает кабинет первым, он теперь работает на месте Серегина. Я тоже собираюсь восвояси, но Гевельс останавливает коротким вопросом:

— Кому ты сказала об обыске, Алина?

Скрыть раздражение не получается:

— Никому я не говорила. — Недовольно закатываю глаза и, скрестив руки на груди, добавляю: — Подозреваешь меня? Если хочешь знать, я не меньше твоего мечтаю упечь Куприна за решетку.

Максим ведь все равно уже знает или догадывается. Поэтому скрывать своё отношение к происходящему не хочу. Недоверие между мной, Данилом и Гевельсом может сыграть плохую шутку. Мы не команда, а если хотим добиться результата — придётся ею стать.

— Я должен был спросить. — Максим решает не спорить и миролюбиво поднимает ладони. — Закажи детализацию его звонков.

— Уже. То, что именно мой обыск слили — не повод обвинять меня в непрофессионализме.

— Значит, признаёшь, что слили? — Он отпивает из кружки кофе, который наливал еще утром и задумчиво закусывает губу. — СОБР не мог. Они за это головой отвечают. Кто тогда?

Я тоже от кофе не отказалась бы. Адреналин, подпитывающий утренний запал махать шашкой направо и налево давно иссяк и теперь хочется уснуть стоя. Тем не менее, не факт, что даже вечером мне это удастся. Расстроенно качаю головой:

— Понятия не имею, но разберусь, — Обещаю я, а потом неожиданно даже для самой себя спрашиваю: — Почему ты скрыл реализацию от тяжких?

Максим постукивает кончиками пальцев по столу. Уверена, Осипову он с утра солгал или, как минимум, рассказал не всё. Жду, скептически скрестив руки на груди. Но вместо ответа Гевельс спрашивает:

— По-твоему СОБР справился хуже?

— У них другие задачи. Они — не оперативники. Тяжкие опера в любом случае понадобятся, чтобы сопровождать работу по делу…

— Не понадобятся, — перебивает Максим. — Дело будут сопровождать оперативники службы безопасности.

— Почему? Работать по таким делам — непосредственная обязанность тяжких. Сеть информаторов Семенова весь город охватывает.

Гевельс щурится так, словно я не Костю только что похвалила, а его лично оскорбила до глубины души:

— А как ты думаешь, почему? — скалится он и, посчитав вопрос риторическим, отвечает сам: — Семенов — тот еще оборотень в погонах, Алина. Именно он игорную деятельность Куприна и прикрывает.

Замираю, осмысливая услышанное. Переварить то, что Семенов, строящий из себя борца за справедливость, замешан в криминале, получается с трудом, поэтому я с деланым равнодушием интересуюсь:

— Есть доказательства?

— Были бы, он бы уже в изоляторе сидел, а не руководил своим отделом разгильдяев, — фыркает Гевельс. — Но в том, что это именно так, у меня нет сомнений.

Почему-то у меня тоже нет. Если Максим прав, многое становится понятным. Детали складываются в голове в правильный пазл. Вот почему Семенов не хотел, чтобы Куприн фигурировал в деле об убийстве, а Василий рассказал Косте об Арине — был обязан за помощь. Теперь понятно, за какую именно. Эти мысли в течение дня отказываются покидать мою голову.

А когда внутри черепной коробки вместо мозга — каша из подозрений и предположений, работать получается с трудом. Открыв в компьютере чистый бланк протокола допроса, я пытаюсь набросать тезисы завтрашнего диалога с Куприным, но спустя полчаса лист остается чистым. Бросив эту затею, я поднимаюсь с кресла и заглядываю в кабинет Тетерина:

— Занят?

Спрашиваю, скорее для приличия, потому что и так вижу: Пашка аккуратно опускает в тяжелый металлический станок листы дела. Складывает он их определенным способом — ёлочкой, чтобы расположение листов разнилось на пару милиметров. Новички так не делают. Во-первых — муторно, а во-вторых, если перешивать придется — замучаешься. Но те, кто работает много лет, знают: уголовное дело — лицо следователя и не упустят лишний повод выделиться таким способом.

— Заходи, — разрешает хозяин кабинета, выверяя расстояние между листами.

— Помнишь, ты говорил, у тебя в телефонной компании кто-то знакомый есть? Мне детализация нужна. Срочно.

— Нужна — значит сделаем, — легко отзывается Тетерин и, закончив складывать дело, принимается готовить картонную обложку. — Ты документы отправила уже? Они электронный ответ в течение суток подготовить могут.

Меня этот вариант устраивает. Быстрее всё равно не получится, а так я совсем скоро узнаю имя того, кто слил мой обыск. Поблагодарив Пашу за помощь, я не спешу уходить. Устраиваюсь на стуле для посетителей и наблюдаю за тем, как следователь отмеряет линейкой нужные расстояния на картоне и расчерчивает ровные линии. Спрашиваю будто бы невзначай:

— А можешь дать допрос Тихомирова почитать?

Тетерин вздыхает. Демонстративная беспечность его не обманула — он прекрасно знает, насколько сильно мне хочется заглянуть в дело убийцы моей сестры. И настолько же сильно считает это желание неправильным:

— Алин, ну не мучила бы себя. — Прилаживая готовую обложку, он качает головой. — Тихомиров же всё признаёт и доказательств достаточно, даже в очной ставке с тобой отпала необходимость. Я направлю дело в прокуратуру, а суд признает его виновным и назначит наказание. Его посадят.

Теоретически, это должно меня устраивать, но не устраивает. Никак не могу избавиться от сомнений в правильности происходящего и от желания докопаться до истины. Разобраться в том, как, зачем и почему тихий и неприметный эксперт Валя Тихомиров решился на убийство Арины, Саши и меня. Семенов зародил во мне эти сомнения, и если существует вариант, в котором он прав, я должна найти эту правду. Выгрызть из убийцы. И жить с ней потом, какой бы она ни оказалась. Сложно объяснить это Тетерину, поэтому я просто прошу:

— Пожалуйста, Паш. — Голос садится, но я не сдаюсь и, видя что коллега готов уступить, наглею еще больше: — И подпиши мне разрешение на работу с Тихомировым.

— Ты же понимаешь, что я не могу? — тихо спрашивает он, а я замечаю, как дрогнули пальцы, заправляющие в станок готовую обложку.

Формально действительно не может. С тех пор, как я стала одной из потерпевших, не могу вмешиваться в расследование. Влезу — могу всё испортить — нарушить хрупкий баланс состязательности сторон защиты и обвинения.

— Понимаю. — На секунду снимаю маску и не прячу отчаяние, год назад застывшее во взгляде. — Но, если бы меня попросили о подобном, я сделала бы это не раздумывая.

Должности, звания, погоны — безусловно важные вещи. Они нарастают на правоохранителей, как кольца коры на древесном стволе, заставляя душу под ними черстветь с каждым годом напряженной работы. Иногда душа прячется так глубоко, что до нее становится никак не достучаться.

— Как знаешь, Малина, — нехотя отмахивается он. — Допрос я тебе по сети скину. А ты мне отправь копию запроса на детализацию и электронную почту для ответа. Допуск к Тихомирову я тебе сделаю, но ты в свою очередь сделай, пожалуйста, так, чтобы я потом об этом не пожалел, ладно?

Киваю, не в силах найти слова для искренней благодарности за то, что душа Тетерина оказалась совсем близко и достучаться до неё почти не составило труда. Пашка выполняет обещание и уже через несколько минут я читаю допрос Тихомирова, написанный сухим канцелярским языком.

Валентин действительно всё признаёт. Рассказывает, как втерся Ринке в доверие, как обманом заманил к себе, как вколол миорелаксант, и как потом убил неподалеку от своего дома. Он слово в слово повторяет ту же историю, которую рассказывал мне: что убивать больше не хотел, что Саша — случайная жертва, что я должна была стать последней. Тихомирова обвиняют в двух оконченных убийствах и одном покушении — хватит для того, чтобы надолго уехать в места лишения свободы. Но почему мне всё ещё этого недостаточно?

Домой уезжаю в начале восьмого, чувствуя себя абсолютно измотанной. Рабочий день начался рано, поэтому единственное, чего мне хочется — добраться до постели и вырубиться. Даже новая возможность в очередной раз подпереть своим Гелендвагеном машину Семенова почти не радует — сил совсем не осталось. Я как телефон, у которого от заряда осталась пара процентов. По лестнице плетусь, с трудом переставляя ноги. Шаг. Еще шаг. Хорошо, что живу не на пятом этаже, иначе всерьез рассматривала бы возможность уснуть прямо на лестнице.

Добравшись, наконец, до квартиры, нащупываю в сумке связку ключей и почти не обращаю внимания, когда открывается соседняя дверь:

— Ты хотела поговорить, Мальвина, — без приветствий заявляет Костя, шагнув на лестничную клетку.

Замираю с ключом, который уже воткнула в замочную скважину. Смотрю на Семенова пристально и оценивающе, пытаясь понять, как этот мужчина за такой короткий срок умудрился влезть ко мне в душу. Кажется, мне не помешало бы несколько лишних слоёв древесной коры — броня для защиты от его обаяния. Светлая футболка кажется белой, но я помню, что она бледно-голубая, как его глаза. Помню мягкость ткани наощупь. И ощущение от его поцелуев тоже помню, хотя правильней было бы забыть. Семенов кажется серьезным, но я-то знаю, как быстро может измениться его настроение и как легко серьезность сменяется улыбкой — такой заразительной, вызывающей желание улыбнуться в ответ.

Костя научил меня плакать, а не улыбаться — это к лучшему. Улыбаться ему мне незачем. Я ведь, оказывается, умудрилась переспать с мужчиной, о котором совсем ничего не знаю. С оборотнем в погонах. Черт, это клише ещё хуже. Да и о чём нам говорить, если для того, чтобы проявить в Семенове желание подойти ко мне понадобился обыск у Куприна?

— Перехотела, — успеваю буркнуть я, прежде чем быстро открыть входную дверь и исчезнуть за ней.

С грохотом дергаю щеколду и прижимаюсь к двери спиной, решив, что не стану открывать, если Семенов постучит — он умеет быть крайне настойчивым, когда хочет. В легкие пробрался запах осени — стылый и свежий, а несуществующие часы в голове отбивают ритм громче обычного. В эти мгновения напряженного ожидания почти не дышу.

Но никто не стучит, а щелчок замка соседней двери оповещает меня о том, что Костя ушел. Значит говорить нам и правда не о чем.