Money, Money, Money — Christian Reindl, Lloren, Power-Haus

Жду, что начальник станет говорить о новом деле, но у него другие планы:

— Раз уж ты теперь будешь занята расследованием по МИГ, Алина, я решил не нагружать тебя работой, — сообщает Федор Михалыч. — Но пару дел всё же поручу.

Я на такую щедрость и не рассчитывала. Рабочий завал для следователей — обыденность. Гора материалов из сейфа тоже никуда не делась. Да и вообще, с головой нырнуть в бумажную рутину, чтобы отвлечься от мыслей о Косте, сейчас не помешало бы.

— Хочу Серегина в отпуск отправить, он в нем полтора года не был, — продолжает руководитель. — А у него два дела осталось. Одно — простое, людей допросить, экспертиз дождаться и прекратить за отсутствием состава, а второе — экономическое, но уже законченное. Обвиняемый с адвокатом с материалами знакомятся. Суд уже по времени ограничил, но томов много, вот и приходится в изолятор ходить, чтобы он демонстративно по сто листов в день читал. Скажи Кириллу, чтобы в ваш кабинет ящики с томами перенес.

— Хорошо, — я киваю. — Федор Михалыч, а можно ещё по новому делу вопрос?

— По какому из них?

— По МИГ.

Прежде, чем ответить, руковод поджимает губы и задумчиво постукивает пальцами по столу, потом устало потирает ладонью шею:

— Я не видел это дело, Алина, — признаётся он хмуро и добавляет: — И вряд ли буду посвящен в детали расследования, поэтому не сумею чем-то помочь. Спроси у Гевельса. Уверен, он сегодня вас еще соберет и расскажет подробности.

Это слишком уклончивый ответ, а понять настроение начальника не получается. Что-то в его тоне настораживает меня, но что именно?

— Вы же в этом городе всю жизнь работаете, и почти пять лет отделом руководите! — Я скептически щурюсь и клоню голову к плечу. — Неужели вот это всё, что Гевельс только что про МИГ рассказывал мимо вас прошло?

Крылов ведь всего лет на пять-семь старше Кости, а значит о совершенных МИГ преступлениях должен знать не понаслышке.

— Не прошло. — Лицо руководителя непроницаемо, а тон — отрешенный и ровный. — Расследуй, Алина. Объективно. Ты умеешь.

Поняв, что разговор на этом окончен, я ухожу, но в следующий час не могу найти себе места от необъяснимого беспокойства. Незнакомого. Нехорошее предчувствие клубится внутри зыбким туманом пока довольный от приближения отпуска Серегин таскает в наш с Захаром кабинет ящики с подшитыми томами:

— Ярослав Невзоров — кто-то типа местного олигарха. У него имущества на несколько миллиардов арестовали, — говорит Кир об обвиняемом. — Но тебя-то вряд ли можно удивить подобным.

Неопределенно пожимаю плечами. Перестав скрывать родство с Владимиром Малининым, я была готова к таким камешкам в свой огород. На вопросы о том, что я при таком-то отце и количестве денег на счетах вообще делаю в следствии, у меня тоже есть ответ. Во-первых, деньги не мои, а папины, а во-вторых, принять их теперь будет означать необходимость заниматься делами Меркурия. Желания идти на такие жертвы у меня так и не возникло.

— А за что этого Невзорова привлекли? — Я усаживаюсь за стол и включаю компьютер. — Как он при таких активах нормального адвоката не нашел?

— Нашел, но этот адвокат от него сбежал, — отвечает вместо Кира Скворцов и с хитрой усмешкой добавляет: — Поэтому уйти от ответственности за обналичку, уклонение от налогов и фиктивное банкротство у него не получилось.

Видно, что ни Кирилл, ни Захар к Невзорову особой симпатии не питают. Оба злорадствуют и посмеиваются. Решив, что узнала достаточно, я до обеда листаю второе из новых дел, но ничего интересного в нем не нахожу. Поэтому просто планирую допросы свидетелей, уточняю по телефону сроки экспертизы и готовлю проект постановления о прекращении.

Рабочий день идёт своим чередом. На обед я разживаюсь упаковкой сэндвичей с неркой, но открыть её не успеваю — в кабинет заглядывает Гевельс:

— Алина, может пообедаем вместе?

Мне не очень нравится, что за несколько истекших с утра часов из обращения исчезло отчество «Владимировна». С остальными коллегами я легко перешла на «ты», но с Максимом отчего-то хочется держать дистанцию. Хочется, но не получится, потому что нам все равно по новому делу вместе работать. Да и к Куприну иначе как через Гевельса не подобраться.

— Может, — киваю я, оставляя пластиковый треугольник с сэндвичами до лучших времен.

Следователям повезло — прямо напротив отдела есть ресторан Гранд. Ресторану повезло тоже. Сотрудники комитета редко располагают свободным временем и все мероприятия обычно отмечают здесь. Дни рождения, присвоения званий и редкие корпоративы. А иногда, совсем обленившись, просто заказывают доставку. С кухней Меркурия Гранду не тягаться, но в целом и блюда съедобные и дизайн сносный.

— Со мной из управления хотели отправить еще двоих, — рассказывает Максим, когда мы оказываемся за столом. — Но в последний момент руководство решило, что раз уж всё равно откомандировало тебя в эту глушь, то может ограничиться одним мной. Как думаешь, справимся вдвоём?

Это его «вдвоём» интересно звучит. Словно есть между нами доверие и тайны, неизвестные больше никому. Словно мы напарники, как когда-то с Семеновым. После Костиной утренней холодности кажется, что с тех пор не несколько дней прошло, а несколько долгих и полных событий лет.

— А Данил? — напоминаю я про Осипова. — Он лучший в отделе, между прочим.

Гевельс кривится, разглядывая меню:

— Нет у меня к здешним коллегам доверия.

После этого он тычет холеными пальцами в аккуратные строчки, рассказывая официанту о своих пожеланиях. Их немало: маслины в салат не класть, бальзамический соус не добавлять, приправу к мясу заменить, а кофе подать за пять минут до десерта. Я, почти не выбирая, заказываю первые попавшиеся салат и пасту — аппетита нет совершенно. Дождавшись, пока официант отойдет от стола, признаюсь Гевельсу:

— Я тоже не доверяла, когда перевелась. Но потом оказалось, что с ними тоже можно работать.

— Дело не в этом, — Максим качает головой. — МИГу содействует кто-то из правоохранителей, Алина. Потому-то и раскрыть их никак не получается.

— А может дело просто в том, что их преступная деятельность, если таковая и была, осталась в прошлом? Все трое потенциальных фигурантов сейчас — уважаемые люди.

Несмотря на то, что маслин и бальзамического соуса в салате нет, Гевельс ковыряет его вилкой с таким презрением, словно овощи тоже ему чем-то не угодили. Смирившись наконец с их существованием, Максим отправляет салат в рот и жуёт, раздумывая над ответом.

— Нет, Алина. Ты не местная, потому многого не знаешь. Но в этом и плюс — отсутствие личной заинтересованности. Поэтому ты практически единственная, кому я могу здесь доверять.

Несмотря на слова о доверии, собеседник темнит и мне это не нравится. Гевельс ведь так и не рассказал, на чем именно строится его уверенность в преступной деятельности МИГ. Но стану выпытывать — вызову подозрения, поэтому вместо того, чтобы нахмуриться, криво усмехаюсь:

— Похоже, у нас не расследование намечается, а какие-то шпионские игры.

Ответная улыбка Максима получается коварной:

— Называй как хочешь, Алина. Но, готов спорить: моё возвращение в управление будет триумфальным. Я не только раскрою деятельность ОПГ, но и снесу кого-нибудь из местных руководителей с насиженной должности. — Гевельс делает многозначительную паузу и отодвигает подальше тарелку с неугодным салатом, а отрезая от стейка по кусочку строит предположения: — Ежова. Его замов: Носова или Калмыкова. Начальника транспортной полиции Недорубко. Крылова. Семенова. Самому интересно. Это как игра в боулинг: никогда не знаешь, какую кеглю собьешь. Одну, две или страйк[1].

На последней из названных Максимом фамилий я на секунду задерживаю дыхание. Гевельс представления не имеет о том, как сильно ошибся в отсутствии у меня личной заинтересованности. Но поскольку объект этой заинтересованности с сегодняшнего утра отказывается со мной разговаривать, а работу никто не отменял, выражаю энтузиазм:

— Люблю играть.

Переводясь в маленький приморский городок, подумать не могла, что здесь так весело — не соскучишься. Я ведь только закончила игру в прятки и догонялки с Тихомировым. Самое время сыграть с Гевельсом в боулинг. Даже аппетит неожиданно просыпается и пасту я ем уже с удовольствием, внимательно слушая рассуждения Максима о новом деле.

Краевое управление получило от службы безопасности расшифровки телефонных переговоров Богачева, Куприна и Чернышевского. Туманные и неоднозначные, странные, но наводящие руководство на мысли о том, что бандиты из девяностых взялись за старое: рэкет, запрещенная игорная деятельность, угрозы, насилие. Грязную работу выполняет вооруженный молодняк, а трио из МИГ снимает сливки. Прямых доказательств нет, но косвенных достаточно. Дело за малым — подтвердить причастность этих троих. Следственно-оперативной группе такое по силам. Гевельс, с его-то амбициями, честолюбием и диктаторскими замашками и один бы справился. Но несмотря на то, что у нас с ним одна игра — кегли разные. Мне нужен Куприн. И я его получу.

Сразу после воодушевляющего обеда еду в изолятор временного содержания. Темный и мрачный, он занимает цокольный этаж отдела полиции. С узкими коридорами и давящими стенами на советский манер выкрашенными в грязно-зеленый.

— За кем пожаловали? — вяло интересуется дежурный в ответ на моё приветствие.

Я сверяюсь с данными на листе:

— За Невзоровым.

Пока сотрудник в форме звонит кому-то, заполняю заявку, сдаю удостоверение и телефон. Преимущества захолустья в том, что изолятор совсем маленький и долго ждать вывода не нужно. В краевой столице ожидание может тянуться часами, а здесь уже через десять минут я оказываюсь в слежке — кабинете для работы с заключенными. Устраиваюсь на неудобной низкой скамье и поглядываю в маленькое зарешеченное окно под потолком.

Не отговори меня Костя от убийства Тихомирова, я могла бы быть по ту сторону решетки. Тетерин писал бы моё имя в заявках и допрашивал по существу. Дежурный защелкивал бы на запястьях наручники. Мысль о том, кто носил бы мне передачки: Фомин или папа так и остается неоформленной — в сопровождении конвоя в слежку входит мужчина.

Невзоров, а судя по наручникам и самодовольному выражению лица это именно он, разглядывает меня с интересом:

— А где Серегин? — выдаёт он наконец, когда сотрудник изолятора защелкивает замок кованой решетки.

— Вы успели ему надоесть, Ярослав Евгеньевич. — Я протягиваю в узкое окошко увесистый том и строго добавляю: — Сегодня знакомитесь с листами со сто пятидесятого по двухсот пятидесятый.

Но уголовное дело Невзорова мало интересует и вместо того, чтобы его листать, обвиняемый продолжает рассматривать меня. Взгляд у него неприятный — анализаторский. Так оценщики в ломбарде разглядывают золото: сколько грамм, какой пробы, не подделка ли и сколько на этом можно заработать. Сдержав желание неприязненно поёжиться, я с кривой ухмылкой интересуюсь:

— Вы и на Серегина так смотрели? Если да, то я понимаю, почему суд вас во времени ознакомления ограничил.

Обвиняемый тоже тушеваться не собирается. Он зеркалит мою ухмылку:

— Ограничил, — кивает он. — Но я могу смотреть куда угодно, а читать до самого вечера. До тех самых пор, пока не решу вас отпустить.

Я бы расхохоталась, если бы умела. Представляю, как сложно такому как Невзоров приходится здесь: командовать некем, а непомерное эго девать некуда. На Ярославе дорогой спортивный костюм из премиум-сегмента и брендовые кроссовки. Он гладко выбрит и идеально причесан. Но это лишь один процент роскоши, к которой он привык, а иная здесь недоступна. Тем не менее, жалости к нему нет, да и сидеть в изоляторе до отбоя я не планирую. Моя ухмылка становится шире:

— А я, Ярослав, могу написать рапорт дежурному, что узнала о наличии у вас телефона или каких-нибудь запрещенных веществ, чтобы провел вам дополнительный личный обыск, — легко парирую я. — Хотите?

Не хочет. Обыск неприятен везде. Неважно, личный он, дома или в камере. Настроение собеседника портится, и он на мгновение превращается из уверенного в себе мужчины в ребенка, у которого отобрали игрушку. Куклу, у которой он уже мысленно открутил руки, ноги и голову. Невзорову ничего не остаётся, кроме как сохранять хорошую мину при плохой игре:

— Зубастая, люблю таких, — ухмыляется он и признаётся: — Одной такой я почти сломал зубы и чуть было не женился.

— Любите, — разрешаю я, но добавляю существенное условие: — Из-за решетки. Мне так спокойнее. А чего не женились-то?

Неизвестной девушке, не сумевшей с первого взгляда разглядеть в Невзорове охотника ломать зубы я сочувствую. Но любовь, говорят, бывает зла. Она застилает глаза и прячет недостатки избранника в густом розовом тумане.

— Сбежала в последний момент, — признаётся Ярослав и нехотя ставит подпись, подтверждая, что с запланированными на сегодня страницами уже ознакомился.

Я довольно хмыкаю, но любопытствую:

— А как же ваше желание читать до самого отбоя?

— Перехотелось, — кривится Невзоров. — Пусть адвокат читает.

На этом и расстаёмся. Обвиняемого уводят в камеру этажом ниже, а я покидаю изолятор. Но уже у двери внезапно разворачиваюсь и возвращаюсь к окошку дежурного:

— А Тихомирова мне вывести можете?

— Не могу, Алина Владимировна, — он смотрит так, словно понимает, почему Валентин мне нужен. Все знают, но избегают говорить он этом напрямую, предпочитая обсуждать за спиной. — Во-первых потому, что у вас разрешения на работу с ним нет, а заключал под стражу его Тетерин. А во-вторых, его все равно в СИЗО увезли.

Я киваю. Это досадно, но легко преодолимо, а значит, до Тихомирова я в конце концов доберусь через Пашу. Тетерина в отделе нет, поэтому получение разрешения на работу приходится отложить. Вместо этого я ковыряюсь в архиве, выискивая связанные с МИГ дела.

По нераскрытым грабежам и разбоям их причастность никак не подтвердилась. Разве что к Богачеву бизнес перешел подозрительно: предыдущий владелец пропал при невыясненных обстоятельствах. Но ведь и сам Евгений спустя пять лет был застрелен, а его убийца — не найден. Карма это или случайность? Дело об убийстве Евгения вызывает массу интересных мыслей о личности преступника. Недовольных криминальным авторитетом было слишком много, но кто мог решиться на радикальные меры? Я обязательно подумаю об этом на досуге.

Как бы там ни было, Сеня Богачев не только продолжил дело отца, но и развил. Судя по статьям в интернете — мусороперерабатывающий комбинат приносит неплохой доход, а компания Кристалл — монополист в городе и районе. Она получает государственные контракты и не пускает в область вывоза мусора более мелких конкурентов. Иными словами, Арсений Евгеньевич в деньгах не нуждается.

А вот Чернышевский сдал позиции. Его фамилия фигурирует лишь в старом деле о клевете, но сейчас городская газета работает в убыток. Кинотеатр может и приносит какую-то прибыль, но вряд ли она сравнима с прежней. Зато в городе Мирон — личность известная. Он важный гость на открытии выставок и вручении наград, вхож в городскую администрацию и думу. Интернет пестрит его фото с официальных мероприятий. Мог вот этот представительный мужчина быть организатором преступлений?

К Куприну вопросов еще больше. Василий семь лет назад был привлечен к уголовной ответственности за организацию незаконной игорной деятельности. Его даже задержали, но под стражу так и не заключили — вовремя выяснилось, что огромные помещения клуба были сданы Куприным в аренду. Арендатор успел скрыться и был объявлен в розыск, а расследование — приостановлено. Сейчас бывший организатор игорного клуба ведет затворнический образ жизни, почти не выходит из дома и сузил круг общения до нескольких доверенных лиц. Прячется от кого-то или старается не привлекать к себе лишнего внимания правоохранителей?

Расчихавшись от пыли, которой в этой части архива успела покрыться каждая страница, я захлопываю последнее из дел. За окнами давно стемнело и коллеги уже разошлись по домам. Оставшись последней, нажимаю нужные кнопки на пульте сигнализации и спускаюсь к машине. Ёжусь от холода, дожидаясь, пока Гелендваген прогреет мотор. Декабрь принёс в город настоящую зимнюю стужу. На окнах соседних домов уже появились разноцветные гирлянды, а где-то даже просвечивают за тонким тюлем силуэты ранних новогодних ёлок.

Прошлогодняя зима осела в памяти мутным серым пятном. После гибели Ри, я совсем разлюбила праздники. Жизнь стала безвкусной, стерильной и скучной. Поиски убийцы были хорошим стимулом, но теперь и он исчез. Я просто плыву по течению, стараясь не думать ни о будущем, ни о прошлом.

Парковочных мест у кирпичной пятиэтажки, как обычно, нет, а Камри Семенова привычно занимает своё. Костя дома. В его кухонном окне горит приглушенный шторами свет. Он не позвонил и не написал, подтвердив, что «в другой раз» это «никогда».

Не испытываю никаких мук совести, подпирая машину Семенова своей. Завтра утром даже на работу опоздаю, чтобы не лишать его удовольствия ощутить себя на моем месте. И всё же, поднявшись на наш этаж, какое-то время стою у его двери и жду, сама не знаю чего. С каждой секундой этого ожидания, замедляется сердце и опускаются плечи. Губы подрагивают и щиплет в глазах. Я молчу, не шевелюсь и слушаю тишину. Так ничего и не дождавшись, открываю свою квартиру и вхожу в тёмную пустую прихожую.

[1] Страйк — комбинация боулинга, когда игрок сбивает 10 кеглей одним ударом.