I Will Always Love You — Chase Holfelder

— Это неправда, — бормочет Аниса, но у нее дрожит голос. Пальцы, порхающие над телефоном, тоже дрожат. — Ошибка какая-то, слышишь?

Я не сопротивлялась, когда Князева утащила меня обратно в кабинет и с грохотом захлопнула за нами дверь. Благодаря ей, я теперь могу спокойно плакать, сидя на столе Скворцова, потому что именно там у меня окончательно подкосились колени и дальше просто дойти не получилось. Хорошо, что Костя научил меня плакать. Теперь понятно для чего. Иначе меня сейчас просто разорвало бы от отчаяния.

Плевать на приметы. Если бы они работали, мир был бы устроен гораздо проще: никто не сидел бы на столах, и не умирал. Все были бы счастливы, если бы черные кошки не переходили дорогу, а для того, чтобы разбогатеть было бы достаточно в новолуние помахать крупной купюрой. Но мир хаотичен, жесток и несправедлив. Чудовищно, кошмарно, отчаянно несправедлив.

Мы обе вздрагиваем, когда Аниса включает на телефоне одно из тех самых видео. Я не смотрю, но слышу: крики, мат, чей-то испуганный визг. Она сразу делает звук потише, но я запомнила и теперь сознание любезно воспроизводит мне эту разноголосицу на повторе.

— Блин-малин, тебе и правда лучше не смотреть. И мне не стоило, — глухо комментирует увиденное Князева и, нахмурившись, кладет ладонь на живот. — Но конкретно Семенова я там не видела. Значит есть шанс.

В отличие от Анисы, мне очень легко верится именно в плохое. Костино везение закончилось так же внезапно, как и везение Ри: выдохлось, иссякло, оборвалось, как тонкая ниточка. И всё, что у меня осталось, это прощальный поцелуй, связка ключей и просьба, на которую я теперь уже никогда не смогу ответить согласием. Всё в этом мире заканчивается трагедией. Всегда. Не бывает иначе.

Аниса оживает и снова хватается за телефон:

— Позвоню папе. Он разберется.

Говорить она уходит на балкон, а мы с разрывающей душу тоской и отчаянием остаемся наедине. Слезы текут по лицу так быстро, что догоняют друг друга. Они собираются крупными тяжелыми каплями и обрушиваются на плечи.

Должна же я была почувствовать хоть что-то? Хотя бы крохотное плохое предчувствие? Тиканье невидимых часов? Необъяснимую вязкую тревогу? Но день казался прекрасным до Светочкиного крика и ничего не предвещало приближения момента, когда привычный мир, пошатнувшись, с оглушительным грохотом рухнет в пропасть. Второй раз. Так это и случается. Когда погибла Ри, я тоже ничего необычного не ощутила.

Прав был Князев — счастье слишком хрупко и скоротечно. Прав был Куприн — я не заслуживала Семенова. Следовало любить его, пылинки с него сдувать, а не винить во всём подряд и взваливать на него ответственность за свои неудачи. Права была Аниса — собственные ошибки становятся заметны потом, когда ничего уже не исправить. Я была неправа. Снова. Но что в этом теперь толку?

После гибели Ри горе было совсем другим — тихим, и печальным. Я быстро спаслась от него в безумии, в разговорах с невидимой сестрой и каком-то собственном уютном мирке, в котором Арина существовала, а значит, и я могла продолжать жить.

Сейчас всё иначе. Дверь на балкон закрыта не до конца. От легкого сквозняка уродливые снежинки синхронно покачиваются на нитках. От несправедливости происходящего хочется закричать в голос, так громко, чтобы стекла с пронзительным звоном вылетели из окон. Это ожидание страшной правды настолько мучительно, что тело прошибает холодным потом и мощным вбросом адреналина.

Неожиданно, в первую очередь для самой себя, я вскакиваю со стола и принимаюсь срывать снежинки, словно это они во всем виноваты. Одна, вторая, третья. Вместе с четвертой на пол с хрустом летит кусок пластикового светильника. Я рву снежинки на клочки и швыряю на пол. Хочется всё вокруг разрушить, разбить, разорвать, чтобы хоть кому-то отплатить за несправедливость. Здравый смысл полностью отключается, когда я одним ударом сшибаю со стола стопку дел и они, порхая страницами, тоже устремляются на пол. В кабинет вбегает Скворцов и с ужасом смотрит на происходящее безумие:

— Хватит, Малина! — жалобно просит он, когда я срываю предпоследнюю снежинку. — Хватит!

Всегда считала Захара трусом, но сейчас, когда я сама себя боюсь, он бесстрашно подбегает ближе, обхватывает меня за плечи и резко, с силой прижимает к себе.

— Хватит, хватит, успокойся, все будет хорошо, — раз за разом повторяет Скворцов, как мантру. — Но, сам себе не веря, обреченно добавляет: — Наверное. Когда-нибудь.

Я дышу судорожно, с хрипами. Зажмуриваюсь до пятен перед глазами и снова плачу. Не будет. Никогда-никогда хорошо уже не будет. Скворцов гладит меня по спине и заезженной пластинкой повторяет слово «хватит» десятки раз.

Открываю глаза, когда с тихим скрипом балконной двери возвращается Князева. Обводит кабинет обескураженным взглядом и качает головой.

— Гвозденко и Веремеев действительно погибли, — подтверждает она, но тут же уверенно добавляет: — Семенов и Мищенко в больнице. Оба в реанимации. Состояние не самое лучшее, но стабильное. Вы бы, блин-малин, хотя бы как-то информацию проверяли, что ли. Тоже мне, следователи.

Последнее она адресует Захару и тот тушуется, но тут же находит себе оправдание:

— Вот если бы у меня был отец — отставной судья…

— Поверь, такого врагу не пожелаешь, — хмыкает она и снова обращается ко мне. — Ну, чего ты стоишь? Поехали.

О том, куда именно ехать, вопроса не возникает. Костя жив. Жив! Большего, для того чтобы выйти из ступора, мне пока не требуется. Пальто остается в кабинете. С собой я беру только сумочку, мало ли, вдруг понадобятся деньги или документы. Аниса вместе со мной бежит по ступенькам, несмотря на беременность и ботинки на каблуке.

— Моя машина быстрее, — заявляю я, оказавшись на крыльце отдела.

Аниса кивает, но выставляет условие:

— Тогда давай ключи. После всего, что только что было в кабинете, я тебя за руль не пущу.

Не трачу время на споры. Я ведь в этом городе только по навигатору ориентируюсь и понятия не имею, где вообще больница. Открываю машину и сажусь на пассажирское сиденье. Князевой уступаю водительское. Меньше минуты спустя, Гелендваген с ревом срывается с места.

— Тебе сказали, как это случилось? — спрашиваю я, обняв себя руками за плечи.

Она привит губы:

— Это всё ещё утром произошло, просто мы с тобой были заняты с Куприным. У оперов же секретно всё. Но в общих чертах: тот, кого собирались задерживать, активировал взрывное устройство. Планировал сам скрыться, но рухнула часть здания и всех завалило. В итоге погибшие с обеих сторон, в том числе сам наркодилер и досудебщик, а Костя жив. По крайней мере пока. Но он под присмотром врачей и даже в сознании.

— Ясно, — коротко отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Мне действительно ясно. Эту реализацию Семенов планировал на тридцатое января, но в последний момент отказался. Из-за меня. Потом информацию о планах оперативников кто-то слил. Так бывает — система, в которой информаторы докладываю полиции о планах преступников работает в обе стороны. И за время, успевшее пройти с того дня до сегодняшнего, наркодилер подготовился слишком хорошо. Я ощущаю в случившемся свою вину. Она мчится за нами следом и догоняет, как бы быстро Аниса ни ехала.

Ребра всё ещё сдавлены стальными тисками и дышать тяжело. Бабочки внутри затихли, затаились и не шевелятся. Мне бы просто увидеть Костю. Просто удостовериться, что он действительно жив. Просто сказать ему несколько важных слов. Я же люблю его, сильно-сильно, по-настоящему. Мне теперь всё равно, кто и что обо мне подумает. Я хочу быть с ним рядом и не отходить ни на шаг. Пусть краевики работают в моем кабинете сколько пожелают, потому что пока Семенов в больнице, я буду с ним рядом.

— К нему можно будет зайти? — взволнованно спрашиваю я у Анисы, пока она криво паркует Гелендваген у самого входа.

— Вообще нет. — Она резким движением глушит мотор и первой выходит из машины на улицу. — Но я попросила папу договориться, чтобы пропустили хотя бы одну из нас.

Плевать. Я готова умолять врачей или сидеть в коридоре, пока не получу хоть какой-то определенности. Мы снова бежим по ступенькам, только теперь — вверх. Я перестаю удивляться тому, что Князевой вообще всё ни по чём и она не только не отстает, но и обогнала бы меня, если бы хотела.

На нужном этаже мы останавливаемся, и медсестра подтверждает, что о нашем приходе её предупредили.

— Иди, — торопит Ниса, а я вручаю ей сумочку.

Одним движением накидываю на плечи чей-то белый халат, но у дверей реанимации отчего-то медлю. Я так бежала и так рвалась, а теперь никак не могу решиться. Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть запах антисептиков и лекарств, прежде чем осторожно открыть дверь в помещение.

Свет ламп приглушен, но кровать и аппаратура белые. Простыни, которыми единственный пациент укрыт по самые плечи, тоже белые, поэтому кажется, что в реанимационной палате светло. Негромко и мерно пищат датчики. Костя лежит на кровати не шевелясь, оплетенный какими-то проводами и трубками — путями к капельницам и мониторам.

Вхожу тихо, на цыпочках. Боюсь разбудить или потревожить — глаза у Семенова закрыты, он может спать или быть, например, под наркозом. В груди болезненно щемит от этого вида. Обескровленные губы почти слились с пепельно-серым цветом лица. На бледной шее яркой линией бьется вена, а лекарствами пахнет так сильно и резко, что щиплет в носу. Они полностью глушат запах осени и сейчас он неощутим. А мужчина на больничной кровати так не похож на того, с кем я прощалась в прихожей несколько часов назад. И всё же — это он.

Непослушная прядь челки прилипла к мокрому лбу. Не удержавшись, осторожно убираю ее наверх и впервые она не возвращается. Я еле сдерживаю всхлип, отворачиваюсь, но картинка передо мной все равно плывет от слез.

Не сразу замечаю, что Семенов открывает глаза, но почувствовав его взгляд, быстро вытираю слезы рукавом. Наклоняюсь к нему, осторожно касаясь плеча под белой тканью.

— Костя, — сдавленно шепчу я, и все слова, которые так хотелось ему сказать, рассыпаются в разные стороны, как бусины из разорвавшихся бус.

Всё, что я скажу сейчас про любовь, про желание быть с ним — он расценит как жалость. Жалости Семенов не терпит, это ещё Ри заметила. Поэтому молчу, впитывая его досаду, тоску и боль. Они такие сильные, острые, что я снова тихо плачу.

— Костя, — повторяю я и веду кончиками пальцев по его прохладной щеке.

В его глазах тоже пелена, словно он не совсем понимает происходящее. Семенов несколько раз моргает. Дышит рвано — грудь под простыней поднимается быстрее и выше. Он тяжело сглатывает, но голос все равно получается сухим и хриплым, скребущим, как наждачная бумага.

— Уходи, Мальвина, — с усилием произносит он, и мое сердце в который раз за сегодня обрушивается куда-то вниз.

Слезы снова устремляются по щекам с огромной скоростью.

— Не отталкивай меня, — прошу я, и Семенов передо мной тоже расплывается, как будто мы разделены стеклом, по которому беспрестанно льется дождь. — Не отталкивай, ты же обещал.

— Уходи, — повторяет Костя, и его лицо мучительно искажается. Он глухо добавляет: — Паршиво… ты не представляешь как.

Пячусь к дверям тихо и осторожно, почти наощупь, по памяти, ничего не видя перед собой. Сейчас даже кажется, что гримаса на лице Семенова чем-то напоминает вымученную улыбку. Изображение успевает отпечататься перед глазами четкой фотокарточкой, которую память бережно кладет на видное место. Не забуду этот момент. Никогда. Что бы с нами ни было дальше.

Тихо закрываю за собой дверь реанимационной палаты. Едва на ногах стою. Ощущение, будто из меня только что всю энергию вытянули через трубочку. Аниса в несколько шагов оказывается рядом:

— Как он?

Не могу выговорить слово «ужасно» и где-то в глубине души даже понимаю, почему Костя только что прогнал меня. Сдержав новый всхлип, отвечаю:

— Я… пойду.

Не хочу ничего объяснять. Слишком сложно. Семенову нужно дать время. Ему сейчас плохо, больно, и он просто не хочет, чтобы я видела его таким. Всё что я могу — это сделать так, как Костя попросил и ждать, что он передумает, когда почувствует себя лучше.

— Стой, подожди! — останавливает Аниса. — Сейчас Ели приедет и со всем разберется, а Костю отправят на операцию…

Здорово иметь рядом мужчину, который всегда может приехать и со всем разобраться. Снять с плеч любые проблемы. У меня тоже такой был. Правда, очень недолго.

— Пусть приедет. Без меня. — Я шагаю по коридору, вытирая слезы насквозь мокрыми рукавами блузки. Аниса идет рядом, не теряя надежды понять, что произошло, и я прошу ее: — Но если от меня что-то будет нужно, позвони, пожалуйста — я сделаю всё, что от меня зависит, примчусь в ту же секунду, хорошо?

Князева останавливает меня, резко развернув к себе за плечи:

— Что Семенов тебе сказал? — требовательно спрашивает она.

Поняв, что она отстанет, слово в слово повторяю сказанное. Аниса с досадой качает головой:

— Он не хотел, чтобы ты уходила…

Князева хмурится, словно подбирает слова, которыми сможет всё объяснить. Но она так не умеет — это способность Елисея. Может с его приездом и правда что-то изменится? Вряд ли. Голос становится надтреснутым и приглушенным:

— Он выразился недвусмысленно.

И я всё же ухожу, а спускаясь по ступенькам вспоминаю об обещании Семенова меня отпустить. Он отнесся к нему серьезно и исполнил чересчур старательно. Вместо того, чтобы отпустить — прогнал.