Someone Like You — Minor Key Version Chase Holfelder

До похорон проходит неделя. Это достаточно долгий срок, но именно столько требуется следствию для дополнительных экспертиз. Все понимают, что так положено и не спорят.

Я за эту неделю успеваю совершенно извести себя ожиданием. Чем больше проходит времени, тем меньше я верю в то, что Костя снова захочет меня видеть. Он ведь уже пришел в себя? Я слышала, как Светочка рассказывала кому-то по телефону, что ему сделали какую-то операцию в краевой больнице и сейчас дело идет к выписке. Но если об этом знает фанатично преследующая Костю секретарша руковода, то почему не знаю я?

Не могу есть и спать. Коэффициент полезности моей работы тоже сводится к нулю из-за полного отсутствия концентрации. Скворцов теперь на моем фоне — отличный следователь, но меня это не беспокоит. Единственное, что беспокоит — почему Семенов до сих пор ни разу мне не позвонил.

Первоначально казалось, что он винит себя и не хочет, чтобы я видела его уязвимым, чтобы жалела. Что ему просто нужно было дать время. И я дала. Но сколько еще времени ему нужно? Я ведь от беспокойства с ума схожу, а спросить напрямую у Князевых или Куприна — гордость мешает. Ведь если он остальным звонит, а мне нет, значит дело не в отсутствии возможности, а в отсутствии желания.

Несмотря на самый разгар зимних морозов, людей на кладбище видимо-невидимо. Я тоже не могла не поехать. Не только из-за крохотной надежды увидеть Костю, а из желания попрощаться с Гвозденко и Веремеевым. Мы пересекались на осмотрах, они писали мне рапорты, помогали в расследовании дел. Ни один из них не заслужил такой глупой и внезапной гибели.

Так считаю не только я. Здесь весь следственный отдел и большая часть отдела полиции. Здесь родственники, друзья и знакомые. Здесь оркестр и почетный караул с автоматами. Это для Кости все его подчиненные — мальчишки, а для остальных — офицеры полиции. Они — противоположность тем, кого не так давно задержали безопасники. Все давали присягу, но одни ради личных интересов преступают закон, другие — отдают жизнь при исполнении служебного долга. Это странный баланс, неправильный. Еще одна несправедливость системы, частью которой я тоже являюсь.

Похороны — лучшее место, чтобы узнать чужие секреты. В толпе шепчутся о разном: вспоминают погибших, расстроено сетуют на ситуацию, злятся на судьбу. Несколько раз проскальзывает фраза «отдел тяжких не справился», но я не успеваю понять, кто именно так считает. Я ведь сейчас снова ненормальная. Кто знает, что бы я сделала, если бы такое сказали во всеуслышанье.

Но про Костю никто ничего не говорит и в конце концов я всё же подхожу к отделу тяжких — к тому, что от него осталось: Родионову, Кузнецову и Толоконцеву. Мне больше других известно о том, как бесят соболезнования, поэтому я просто здороваюсь и встаю рядом с Тимом:

— Как вы? — букет из шестнадцати роз колет пальцы шипами, но эта отрезвляющая боль мне даже нравится.

— Как видишь. — Родионов с мрачным видом прячет в воротник куртки подбородок. — Макара выписали, через пару недель обещает появиться на работе.

— А Костя?

— Его тоже выписывают сегодня. На меня взвалили обязанности руководителя отдела, и я пока вообще не понимаю, что и как. Константин Андреевич обещал помочь.

Выписывают. И об этом тоже знают все, кроме меня. Хмурюсь от мысли, что мне Константин Андреевич тоже много чего обещал, но внезапно замираю от пугающей догадки:

— Подожди, Тим. Тебя что назначили… насовсем?

— Нет, пока иокаю[1]. Но вроде как собрались назначить…

— А Костя?

— Он… — Тимофей хмурится, потом тяжело вздыхает и добавляет: — он больше работать не будет.

Ветер задувает так сильно, что кончики пальцев вообще не ощущаются, а подаренные Костей варежки остались дома. Значит, вот в чем причина. Он всё-таки потерял работу. Мы боялись одного, а произошло другое. Ничего в этой жизни нельзя предугадать наперед. Когда человек предполагает развитие событий, судьба, смеясь, выворачивает ситуацию наизнанку. Судьба. Любовь Везение. Я стала мыслить категориями Ри. Тихо спрашиваю у Родионова:

— Почему?

— Давай ты лучше сама у него спросишь? — Тим морщится, словно от боли или холода, и отводит взгляд.

Я бы обязательно спросила, если бы Семенов сам не прогнал меня. Если бы позвонил или ответил хотя бы на одно из моих сообщений. Если бы я имела хоть какое-то представление о том, что сейчас происходит в его жизни. Но Костя так старательно меня отодвинул, что до всего приходится догадываться самой.

Но в том, что касается работы, хотя бы догадаться легко. Ошибка с отложенной реализацией стоила жизни двум его подчиненным. Все эти камешки в огород Семенова вроде «отдел тяжких не справился». Со стороны судить легко, но я-то знаю, что Костя сделал всё, что было в его силах. И Тим знает, что его новая должность — больше наказание, чем повышение. Но руководство, очевидно, решило иначе.

Стреляю недовольным взглядом в сторону этого самого руководства. Ежов застыл рядом с Крыловым недалеко от выставленных для прощания гробов и почетного караула. Оба руковода о чем-то негромко переговариваются с мрачно-серьезными лицами.

Замерзшие пальцы сжимают стебли роз с такой силой, что они вот-вот сломаются. Забыв попрощаться с оперативниками, я шагаю к Ежову сквозь толпу, ничего не видя перед собой. Внутри кипит ярость, как тогда, когда я неделю назад чуть не разгромила кабинет. Здесь слишком много людей, чтобы я могла позволить себе подобное, но сдержаться стоит мне колоссальных усилий и вместо голоса с губ слетает что-то похожее на змеиное шипение:

— Как вы посмели уволить Семенова⁈

Плевать на вежливость, субординацию и их с Крыловым прерванный разговор. Ежов смотрит на меня, как старшеклассник смотрит на дерзкого первоклашку, вздумавшего учить его жизни. Вижу, что он раздумывает, стоит ли вообще отвечать, и всё же, недовольно бросает сквозь зубы:

— Я сделал то, что должен был.

— Неправда! — горячо возражаю я. — Он был лучшим! Вы должны были защитить его так же, как он всегда защищал вас! А вы вместо этого позволили системе, которой Костя столько лет преданно служил, сожрать его и выплюнуть за ненадобностью!

И я ведь не только про Семенова говорю. Это явление слишком распространенное. Те правоохранители, для которых присяга — не пустой звук, те кто служит системе слишком верно, обычно в конце концов остаются ни с чем. Эта структура слишком коварна.

Взгляд начальника полиции темнеет. На секунду в нем даже мелькает что-то жуткое, почти нечеловеческое. Как если бы я заглянула в макет Вселенной, черный-чёрный, с далекими галактиками внутри. Но первым меня возмущенно одергивает Крылов:

— Алина!

А в следующее мгновение в глазах начальника отдела полиции снова холодное безразличие:

— Так случается.

И я понимаю: Ежову всё равно. Люди для него — всего лишь расходный материал. Глаза снова заволакивает слезами, и я отворачиваюсь, собираясь уйти. Федор Михалыч негромко просит:

— Алина, зайди ко мне в кабинет после похорон.

В этой фразе я слышу сочувствие и киваю. По крайней мере у него можно будет спросить о том, как Костя себя чувствует. Они с Семеновым дружат, он должен знать. Но есть у меня для разговора с Крыловым еще одна причина. Решение о ней пришло только что, но даже не осмысленное толком, уже кажется правильным. Чтобы окончательно его принять, я в очередной раз набираю номер Кости окоченевшими пальцами и звонок остается без ответа. Тоже в очередной раз.

С похорон ухожу первой. За спиной еще грохочут автоматные залпы, но погруженная в свои мысли я почти их не слышу. Вернувшись в отдел, сажусь за стол и какое-то время сижу, отрешенно уставившись на белый лист перед собой. Потом всё же вывожу на нем нужные буквы.

Кабинеты теперь переполнены краевиками и отдел снова сам на себя не похож. Оживление, шум, разговоры лишний раз убеждают, что мне здесь больше не место. И едва приезжает Федор Михалыч, я направляюсь к нему со своим рапортом и без слов кладу его руководу на стол.

— Хочешь вернуться в управление? — Он постукивает пальцами по столу и несколько раз кивает головой, соглашаясь с какими-то собственными мыслями.

Знаю, что уговаривать меня на этот раз Крылов не станет. Ему ведь известно больше других. Именно здесь, в его кабинете и на его глазах мы с Костей впервые встретились. И именно здесь Семенов позже просил Федора Михалыча убедить меня остаться. Я осталась бы и сейчас, если бы он снова попросил, но ему это больше не нужно.

Руковод прекрасно знает об основной причине моего рапорта и ставит на нем размашистую подпись. Не спорит с датой и не просит закончить дела в производстве.

— Жаль, что так вышло. — Он смотрит участливо, по-отечески, но так же как и я, не в силах ничего изменить. — Ребята захотят с тобой попрощаться.

Это — одна из причин, по которым я решила уйти быстро, без длительных проводов. Я ведь, оказывается тоже к ним привыкла. К Крылову, Серегину, Скворцову, Тетерину и Осипову. А Светочку я теперь хорошо понимаю и даже в некотором роде разделяю ее чувства. Семенов нас обеих оттолкнул, только мне для начала показал демо-версию того, как хорошо мне могло бы быть с ним рядом.

— Как он себя чувствует? — тихо спрашиваю я, прежде чем уйти.

Крылов не нуждается в уточнениях. Кажется, он даже ждал этого вопроса:

— Говорит, что нормально. Справится.

Прекрасно. Передо мной еще один человек, с которым Семенов говорит. А со мной — нет. И раз уж у него всё нормально, то мне должно быть не о чем переживать. Поэтому я киваю и сухо попрощавшись с руководом ухожу.

Собираюсь сбежать незаметно. Быстро подшиваю дела, печатаю по нескольким справки и планы, убираю в сейф. Но когда я уже в пальто, завожу машину, в кабинет врываются Захар, Данил и Пашка:

— Что, правда, так и уехала бы, ничего не сказав? — негодует Осипов. — Серьезно?

Жаль, что мой план побега не удался. Отворачиваюсь, убирая в сумку ключи от машины.

— А что я вам говорить должна?

— А что, нечего? — удивляется Скворцов.

Он ждет, что я стану извиняться за снежинки? Или за угрозы. Не стану. Парни не заслужили безразличия, но так будет лучше. Боюсь, что если кто-нибудь из них скажет хоть слово про Семенова, я расплачусь и уже не смогу остановиться. Поэтому надеюсь закончить разговор одним словом, пробурчав:

— Нечего.

Эти трое до сих пор загораживают путь к выходу, приходится пройтись по ним грозным взглядом. Но кажется я растеряла свое умение угрожать. Пашка усмехается:

— Тогда мы скажем, Алина. С тобой в отделе было не скучно.

— И несмотря ни на что, ты лучшая из всех, кто сидел со мной в одном кабинете, — с добродушной улыбкой добавляет Захар.

Даня скрещивает руки на груди:

— Мы понимаем, почему ты уезжаешь, но обещай хотя бы заходить в гости, когда будешь в городе, ладно?

Никто из них не упоминает Семенова, но меня цепляют слова «мы понимаем». Они всё о нас знали, чуть ли не раньше нас самих. И если бы мы с Костей перестали скрывать наши отношения, никто не сказал бы ни слова против. От этого из горла вырывается короткий всхлип, а слезы всё же катятся по щекам. Осипов тут же заключает меня в крепкие дружеские объятия.

— Всё обязательно будет хорошо, Алина, вот увидишь. — Пашка подает мне со стола упаковку бумажных салфеток.

Я никак не могу успокоиться, пока одновременно не заканчиваются и салфетки, и слезы. Всё это время мне некому было выплакаться так, чтобы ничего не объяснять. Когда я всё же покидаю отдел, на душе становится немного теплей и легче.

Хозяйке квартиры звоню по пути домой, говорю, что съезжаю, несмотря на предоплаченный месяц. Много времени на сборы не требуется. Мои вещи занимают несколько сумок и вешалок с одеждой. Я собираюсь тихо, всё время прислушиваясь к звукам за стеной. За последнюю неделю это успело войти в привычку.

От звенящей тишины было так плохо, что выть хотелось, и чтобы успокоиться я пекла печенье. Для него. Каждый вечер. Это было глупо. Глупо и правильно. Пакет с предыдущими порциями я успела отнести на работу, где коллеги смели его за пару часов, но вчерашнее печенье еще осталось. Собираю его в красивую коробку. Оставляю в прихожей.

Сейчас за стеной слышны негромкие шорохи, иногда — шаги. Но выть хочется по-прежнему. Оттого, что Костя вернулся, но так и не позвонил. И если у него все нормально, то почему он не хочет меня видеть? Кого из нас и за что наказывает своим молчанием?

Гружу вещи в машину, оставляя квартиру пустой. Те же серые вены проводов по стенам. Та же мебель. Слишком много болезненных воспоминаний и мне не хочется оставаться здесь больше ни минуты. Когда хозяйка квартиры приезжает, я без сожалений отдаю ей ключи.

Но у меня есть еще одни. От места, в котором болезненных воспоминаний еще больше. Это мой повод для встречи, последний шанс, и я не могу его не использовать. Ведь Костя сейчас дома. Если он только попросит, я останусь, наплевав на то, что завтра должна выйти на работу в краевом управлении. Моё желание быть с ним рядом ничуть не угасло, даже наоборот. Ради него я готова сейчас наплевать не только на работу, но и вообще на всё — сама не заметила, как Семенов стал для меня высшим из приоритетов.

Поэтому соседнюю дверь тоже открываю своим ключом. Можно было бы сделать это гораздо тише, но хочу, чтобы Костя слышал, что я пришла. В квартире царит полумрак. Здесь я научилась смеяться. Здесь весь мой мир перевернулся с ног на голову, став другим: ярким и удивительным. Здесь я целых пять дней была по-настоящему счастлива.

Не прохожу дальше прихожей — стою у дверей, до боли кусая губы. Запах лекарств приехал вместе с Семеновым из больничной палаты и обосновался так плотно, что полностью заглушил аромат осени — его больше нет. Хорошо, что все слезы я успела выплакать в следственном отделе и плакать больше не хочется. Оставляю на полке коробку с печеньем, жалея, что не догадалась написать записку. Но вряд ли даже таким способом можно было бы что-то изменить.

«Позови меня, пожалуйста, — мысленно умоляю я, прижавшись спиной к двери. — Просто позови. Одного слова будет достаточно».

Тишина тоже может быть ответом. Она даже может заменить тысячу ненужных слов. Неужели он всё же винит меня в том, что перенес дату оперативных мероприятий? И наказывает за это нас обоих?

Задерживаю руку с ключами над полкой в прихожей и до боли сжимаю кулак, позволив металлическим бороздкам оставить на коже глубокие следы. Грохот, с которым связка валится на полку, когда я резко разжимаю пальцы, в тишине кажется оглушительным, как одиночный залп из автоматов почетного караула на похоронах. Убедившись, что даже за этим не следует никакой реакции, я ухожу. Знаю, что закрывшаяся после щелчка дверь уже для меня не откроется, а моё счастливое прошлое осталось за ней. Крыша. Пахнущая осенью смятая постель. Гирлянда. Ничего этого больше не будет.

Я ведь переживала вещи и пострашнее. Почему тогда сейчас ощущаю себя, словно сижу в руинах и только что проиграла войну не на жизнь, а на смерть? Мы оба проиграли. Срок жизни порхающих под ребрами бабочек очень короток. Срок жизни хрупких, так и не раскрывшихся, бутонов, оказался еще короче. Сейчас на душе словно трактором перепахано. Печально, обидно и больно. Но Семенов научил меня плакать. Для этого.

Гелендваген стоит на парковке у дома рядом с Костиной Камри — пыльной, помятой, с простреленным колесом и глубокой царапиной от пули на крыше. С ней я тоже по-своему прощаюсь — рисую по слою пыли сердце на лобовом стекле. Машина — часть моих воспоминаний и ее мне тоже будет не хватать, но Семенова будет не хватать больше. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если человек правильный, нужный, незаменимый, единственный. Способный перевернуть весь мир одним взглядом или словом. Но именно этот человек с легкостью может перевернуть мир обратно.

Любовь — не всегда счастье. Чаще — страдание. И мы с Костей тянулись друг к другу не симпатией, не контрастами, а одинаковыми травмами и схожестью боли. Теперь наша боль разная. Мою мне причинил он. Мотор машины давно прогрелся и медлить больше нет смысла. Я выезжаю с парковки, стараясь не плакать и не оглядываться.

Как ни странно, всё действительно разрешилось после Нового года. Семенов выполнил свое обещание отпустить меня, когда все закончится. Всё закончилось. Больше меня ничего здесь не держит. А значит, пришло время и мне выполнить свое обещание уйти и больше никогда сюда не вернуться.

25.02.2026

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

[1] Иокать — разговорное упрощение от указываемой перед должностью абревиатуры «и. о» — исполняющий обязанности.