Bring Me Down — Nick Pres

Шторы вчера остались незадернутыми, и в начале седьмого в спальню пробираются солнечные лучи — серые и ломанные. Утро первого рабочего дня существенно отличается от пяти предыдущих. Те пять были сонными и ласковыми. Их можно было проводить в постели до самого обеда, пить кофе с бутербродами, путаясь в простынях, и снова засыпать.

После такого просыпаться одной слишком контрастно. Костина половина кровати пустует, но из кухни доносится шум, а аромат чего-то явно аппетитного уже добрался до спальни. Кажется, он меня и разбудил. Выбираюсь из-под теплого одеяла и на носочках подкрадываюсь к застывшему у гриля Семенову. Взгляд у Кости невидящий, отрешенный, направленный в одну точку. Собираюсь шутя закрыть ему глаза ладонями, но застываю в паре шагов. О чем он думает? Тоже сомневается?

С утра в воздухе слишком явно витает ощущение, что сказка закончилась. Нам вот-вот предстоит окунуться в реальную жизнь. С работой, усталостью, раздражением и недосыпом. Со спорами о делах. С чужими шепотками, обсуждающими наши отношения за спиной. Писк гриля вырывает Семенова из раздумий. Он вздрагивает и замечает меня:

— Доброе утро, Мальвина. — Сейчас на его лице улыбка, усталая и теплая, и вряд ли он признается в том, что только что заставило его хмуриться.

Поэтому я не спрашиваю, не лезу в душу. Обнимаю, предоставив Косте право рассказать самому, если захочет. Но он не хочет. Ласково целуя меня в макушку, произносит:

— Умывайся и будем завтракать. Хочу выехать пораньше. Проверю, всё ли готово к реализации.

— Могу докинуть тебя по пути в отдел, — предлагаю я, зная, что Камри получится отогнать в мастерскую только через неделю. — Мне собраться — десять минут.

— Не нужно, я уже Тима попросил. — Костя достает из гриля поджаренный хлеб с сыром. — И он через пятнадцать уже заедет. Хорошо, что ты уже проснулась — успеем позавтракать вместе.

То есть, если бы не проснулась, он и не разбудил бы? Умывание занимает пару минут, а когда я возвращаюсь за стол, там уже ждет яичница-глазунья, которую Семенова научила готовить я, хлеб с сыром и кофе — Костя знает, какой именно я люблю.

С улыбкой благодарю и сажусь рядом, касаясь его одновременно локтем и голенью под столом. Начинаю понимать людей, которые живут от выходных до выходных. Кажется, я теперь тоже такая. На работу совершенно не хочется. Осипов не умеет хранить секреты — о нас с Семеновым, наверняка, уже весь отдел знает. Ладно еще Скворцов и Светочка, но есть же ещё опера, которые в шутках ни о такте, ни об этике не задумываются. Я хмурюсь и раздумываю над тем, как бы поделикатней намекнуть Косте о том, что мне хотелось бы какое-то время не афишировать наши отношения.

Он тоже хмурится, яичница на его тарелке уже искромсана и отправляя в рот кусок за куском, Семенов тоже думает о чем-то своем, пока, наконец, не произносит два слова, которые никак не согласуются с тем, что я сама только что собиралась ему сказать:

— Переезжай насовсем.

Застываю от этой просьбы, трехкратно усугубившей мои сомнения. Это говорит мне человек, который не так давно философствовал про несерьезность отношений? Переезд — это более чем серьезно. Такие отношения не скроешь от остальных. Мы уже жили вместе раньше и предыдущие пять дней тоже, но пока формально я жила в своей квартире, это воспринималось иначе.

— Ради печенья? — рассеянно произношу я, отпивая кофе, чтобы подсластить медом странную горечь на языке.

— Нет. Просто так. — Доев, он встает и отворачивается к раковине, чтобы вымыть тарелку — хороший повод не смотреть в глаза. — Нам ведь хорошо вместе. Я вообще считал, что могу жить только один. Когда здесь оказывались женщины, меня уже через несколько часов раздражало их присутствие. Следы. Волосы. Запахи. И я боялся, что одна из них останется навсегда.

Я молчу, забыв о завтраке, а вилка в руках подрагивает. В тишине Костя убирает посуду сушиться на полотенце. Не получив никаких комментариев, он оборачивается, упирается ладонями в стол напротив меня и смело встречается взглядом:

— С тобой иначе, Мальвина. Мысли о том, что это закончится и ты когда-нибудь уйдешь вызывают во мне настоящую панику. Не уходи, ладно?

Он серьезен сейчас. И думает совсем не о работе, хотя о ней следовало бы думать, с учетом сегодняшней сложной реализации. Сознание делится на две части: одна рисует рядом с Семеновым этих гипотетических других женщин, которые тут же прибегут толпами и будут виться вокруг него, если я откажусь, а другая боится сплетен, дурацких шуток и разговоров за спиной.

— Давай не будем торопиться, — неуверенно произношу я, так и не решив, какую из сторон слушать.

Есть еще третья: она очень не хочет обидеть Костю, и просто мечтает быть с ним рядом, но ее голос тихий и робкий. К счастью, Семенов не обижается. Даже улыбается, хотя в глазах на секунду мелькнуло разочарование.

— Лучше отложим этот вопрос до вечера. — Он наклоняется ко мне через стол и целует в кончик носа, потом многообещающе подмигивает: — Уверен, я найду способ тебя переубедить.

Пока Семенов одевается, так и сижу над яичницей и взвешиваю правильность своих слов. Голос той, третьей стороны стал смелее и громче. Он требует встать из-за стола, подойти к Семенову и сказать, что я передумала. Что так хорошо, как с ним, мне не было еще ни с кем и никогда. Что я тоже больше всего на свете боюсь момента, когда то, что происходит между нами, закончится. Что я никуда не хочу уходить от него. Никогда. Но я сижу и молчу.

— Проводишь? — Костя заглядывает в кухню, уже одетый.

Он снова в форме. Небрежно расстегнуты верхние пуговицы рубашки, блестят звездочки на погонах куртки, светлые волосы в стильном беспорядке. Офицерам положена короткая стрижка, но вряд ли Семенова это волнует. Прическа отражает его бесшабашную и мальчишески-легкомысленную суть, а непослушную прядь челки постоянно хочется убрать со лба. Я убираю, но она тут же возвращается на место как доказательство того, что Костю не исправить.

Мы прощаемся всего на несколько часов, но Семенов крепко-крепко прижимает меня к стене прихожей. Ограничиться коротким и целомудренным поцелуем не получается, и мы нехотя отстраняемся друг от друга лишь когда телефон в кармане куртки начинает настойчиво трезвонить.

— Возьми. — Семенов протягивает мне ключи.

Это тоже серьезно. А я ведь еще ни на что не соглашалась. Поэтому не спешу брать связку из его ладони:

— А вдруг ты вернешься раньше? Это же твои? Как тебе их отдать?

— Это запасные, — объясняет он, и ждет, застыв с ключами на раскрытой ладони.

— У тебя не было запасных.

Он ведь сам не так давно говорил, что второй комплект ключей ему не нужен. Подтверждая мысль о том, что за короткий срок многое изменилось не только для меня, но и для него, Костя тихо произносит:

— Теперь есть.

Его телефон снова звонит и спустя пару секунд Семенов исчезает за дверью, а я остаюсь в прихожей, сжимая ключи в руке. Это просто ключи. И всё. Но собираясь на работу я не могу не думать о том, что этим жестом Костя хотел сказать мне. Он хочет знать, что я жду его возвращения. Дома. Что это, если не способ манипуляции?

Шестого января работают не все — исключительно избранные, поэтому на дорогах снова пусто и до отдела я добираюсь быстро. Так же быстро я вливаюсь в прежнюю, привычную жизнь: совещание у Крылова, перебранка с Захаром, звонок Князевой, чтобы вызвать их с Куприным на допрос. Федор Михалыч дал указания прекратить уголовное преследование Василия и чем раньше это будет сделано, тем лучше.

Светочка в приемной сверлит меня мрачным взглядом, но она и до Нового года так делала. Остальные ведут себя обычно, зря я переживала. Скорее всего, у Данила нашлись другие темы для разговоров. Да и вообще, когда я перестаю циклиться на этих мыслях, понимаю: большинству окружающих до других нет дела, и сегодня я как никогда этому рада.

После задержания Гевельса жизнь коллег возвращается на круги своя. Даня переезжает в свой кабинет. Крылов снова ощущает себя полноправным хозяином отдела, рабочие чаты беспрестанно тренькают сообщениями, а атмосфера отчужденности, которую Макс распространял по кабинетам, как инфекцию, постепенно выветривается. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если этот человек неправильный и вредный, способный своим присутствием отравлять микроклимат в коллективе.

Теперь же, даже Князева и Куприн не воспринимаются врагами. Да, между нами всё ещё есть напряженность. Да, Ниса всё ещё Костина бывшая, а Василий вряд ли переменил мнение обо мне и продолжает считать неподходящей Семенову избалованной дрянью. Но во время допроса мы легко общаемся с ними на отвлеченные темы, смеемся даже. Я с чистым сердцем вручаю им постановление об отмене уголовного преследования.

— Сделаешь мне копии из материалов, пока они в архив не ушли? — просит Князева. — А то вдруг мы решим подать на реабилитацию.

Она снова дерзкая и амбициозная. Беременность снова скрыта безразмерным жакетом, красиво стянутым поясом чуть ниже груди. Но в случае с Куприным она права — он действительно был привлечен незаконно, я об этом прекрасно знала, и несправедливо нарушать его право возместить причиненный ущерб.

— Мое присутствие больше не требуется? — уточняет он, и я киваю.

— Подождите, Василий Иванович, — просит Аниса. — Сейчас мы закончим, и я вас отвезу.

— Не нужно, милая, меня ждет водитель.

То, как Куприн с ней добродушен, цепляет за живое. Значит, когда она должна была выйти за Семенова замуж, он считал ее кандидатуру более подходящей? Или до сих пор считает? Я отчего-то злюсь несмотря на то, что его отношение ко мне и Князевой вообще не должно меня волновать.

— Тогда не задерживаю, Василий Иванович. — Для прощания с ним пригождается кривая ухмылочка, о существовании которой я почти успела забыть. Не удержавшись, добавляю: — Надеюсь, мы больше не встретимся, особенно, при таких обстоятельствах.

Я могла бы извиниться за причиненные задержанием и содержанием в изоляторе неудобства, но не стану.

— Взаимно, — хмыкает Куприн и покидает кабинет.

Когда он идет к выходу из кабинета, мы с Анисой смотрим ему вслед. По походке Василия снова не скажешь, что одна из ступней у него отсутствует. Теперь, зная его историю, я понимаю, что Куприн просто из тех людей, что привыкли демонстрировать окружающим силу и прятать уязвимость. По этой же причине Аниса не афиширует беременность, а я — не хочу, чтобы посторонние знали о наших с Костей отношениях. Дело даже не в стеснении или слухах. Просто то, что между нами — слишком личное, важное, тайное, поэтому мне так хочется сохранить приватность.

— За что ты так на него взъелась? — интересуется Князева, пока принтер шумно копирует документы.

Клиент ушел, и она не видит необходимости в сохранении делового тона. Нога закинута на ногу, в тоне задорные нотки. Когда Аниса еще и выдувает пузырь из розовой жвачки, которую жевала все это время, я понимаю — наши отношения тоже перешли на какой-то новый уровень. Не дружеских, нет. Но достаточно близких.

— Сложно объяснить, — отмахиваюсь я, не собираясь с ней откровенничать.

Над столом кружится жуткая снежинка и я лениво раздумываю: нужно ли ждать, пока она свалится сама, или сорвать ее, пока никто не видит, и сказать Захару, что так и было.

— Ты недальновидна, Мальвина. — Второй пузырь из розовой жвачки Князева звонко лопает зубами. — Хорошие отношения с Куприным могли бы обеспечить в твоей игре значительный материальный перевес. Такие ошибки могут потом аукнуться, но ничего уже не исправишь.

Она говорит, как какой-нибудь шахматист. Мыслит ходами, связками и гамбитами. Но для меня отношения — это нечто более сложное и непонятное, чем игра. Их не просчитать и не разгадать игровыми маневрами. Нужно уметь чувствовать, а я пока только учусь. Хочу поспорить с Анисой, но не успеваю, потому что откуда-то из коридора раздается непонятный подвывающий вопль.

В отделе, конечно, случается всякое, и до криков тоже нередко доходит, но этот какой-то нетипичный. Я прислушиваюсь, а когда за воплем следуют громкие, воющие рыдания, хмурюсь и поднимаюсь из-за стола. Бросаю Князевой:

— Я сейчас.

Но она, заинтересовавшись, идет следом. В коридор высыпали вообще все коллеги. Лица у большинства одинаково-мрачные. Источником рыданий оказывается Светочка, и открытая дверь приемной позволяет ей беспрепятственно транслировать истерику по отделу. Она, кажется, даже говорит что-то, но в том состоянии, в котором секретарша сейчас находится, слова разбирать сложно.

Данил и Пашка почему-то не спешат ее успокаивать и вообще смотрят не на Светочку, а на меня.

— Что случилось? — спрашиваю у Осипова, потому что вопли секретарши наверняка не разобрал бы и увлекающийся шифрами Куприн.

— А ты не знаешь? — вместо него отвечает Тетерин, и по отсутствию на его лице привычной жизнерадостности понятно: произошло что-то действительно нехорошее.

— Конечно не знает, раз спрашивает, — заявляет Захар. — Ты что, Малина, рабочие чаты не читаешь?

Вообще-то нет. Тем, кто в них сидит просто нечем заняться, а сообщить о чем-то важном лучше по телефону. Но даже Скворцов выглядит подавленным. Злюсь и беспокоюсь одновременно:

— Да что случилось? Может кто-нибудь сказать, или нет?

— Взрыв СВУ на Заречной, половина здания обрушилась. — Тетерин отводит взгляд. — Трупы один за другим выносят.

— Целый автобус краевиков выехал работать, — добавляет Захар и смотреть тоже предпочитает не на меня, а на верхнюю пуговицу Пашкиной рубашки. — Крылов сказал освободить им несколько мест в кабинетах.

Ситуация страшная, конечно, но тому, что работать по ней придется не нам. Скворцов должен радоваться в первых рядах. Странно, что он не бежит освобождать краевикам собственный стол.

Осипов тяжело вздыхает. Еще бы, он ведь только что в свой кабинет вернулся, а теперь, кажется, придется переезжать обратно. В отличие от остальных, он не боится смотреть мне в глаза, но лицо у него при этом такое бледное, а взгляд такой затравленный, что холодные когти тревоги уже царапают в груди, а сердце подскочило к горлу и бьет там тяжелым набатом. Я дрожащим голосом задаю вопрос, не до конца уверенная в том, хочу ли услышать ответ:

— Что было в этом здании, Дань?

— Реализация у наших тяжких. Гвозденко, Веремеев, Мищенко и Семенов. В рабочей группе есть видео, но… лучше не смотри.

Сердце выдает серию быстрых, как барабанная дробь, ударов и замирает. Дыхание застревает в горле. Я теперь хорошо понимаю Светочку и даже знаю, по кому она так убивается. По тому же, по кому должна убиваться я, но я просто стою, словно подошвами ботинок вросла в ламинат. Даже моргать не получается. Я вообще ничего не чувствую, только огромную пустоту, как будто шла, шла, и внезапно шагнула в открытый космос.

А ещё, как Князева крепко вцепилась в мою руку.