Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson

Иногда создается ощущение, что жизнь сама знает, чего мы заслуживаем. За четыре праздничных дня в городе не происходит ничего сверхъестественного. Словно все криминальные элементы тоже решили отдохнуть и выспаться. Мне выпадает всего один выезд на происшествие, да и то настолько незначительное, что я управляюсь часа за полтора. Костя участвует в осмотре вместе со мной, и следственные действия даже работой не воспринимаются. Самому Семенову приходится уезжать чаще, но он установил негласное правило: он со мной ездит, а я с ним — нет.

В его отсутствие я скучаю, стираю, глажу или готовлю — занимаюсь настолько непривычными вещами, что они, будучи в новинку, кажутся увлекательными. Неожиданно погрузившись в жизнь обычных людей, для которых свободное время — не роскошь, я искренне наслаждаюсь каждой минутой. Готовить мне особенно нравится. Ри была права — есть особая прелесть в том, чтобы делать это для кого-то.

— Не знаю, что это, но аромат умопомрачительный. — Костя заглядывает в кухню будто бы всего на минутку, но задерживается.

— Спагетти и сердечки в сливочном соусе. — Я и прячу улыбку, отвернувшись к плите под предлогом проверки содержимого сотейника.

Вчера мы почти час гуляли по супермаркету, смеясь, споря и рассказывая друг другу о любимых и нелюбимых блюдах. Так я узнала, что Семенов не любит борщ, обожает любую выпечку, а в салатах предпочитает огурцы помидорам. О том, что у куриц есть сердца, Костя вообще до вчерашнего вечера не задумывался, и мне пришлось долго доказывать ему, что они съедобные.

— Мы на что-то спорили, из-за них, да? — Костя обнимает меня за талию и ведет дорожку поцелуев от плеча к шее.

Когда он останавливается за ухом, колени подкашиваются, как по нажатию невидимой кнопки. Мне умопомрачительно хорошо в моменте. Это похоже на сон, приятный и сладкий, от которого не хочется просыпаться. Словно я незаслуженно получила новогодний подарок, на который не смела даже надеяться. Я ведь даже представить не могла, что так бывает. Что можно растворяться в другом человеке, как мед в чае. Что нежность может быть настолько всеобъемлющей и не вмещаться в груди. Я круглосуточно пьяна от незнакомых эмоций, веду себя глупо и странно, но мне это нравится.

— Нет. — С улыбкой кладу свои ладони поверх его. — Мы так и не придумали на что спорить, когда на кассе подошла наша очередь.

— Это хорошо, потому что я, кажется, проспорил, Мальвина. Какой приз ты за это хочешь?

— Звучит заманчиво, но я уже получила всё, что хотела.

Костя смеется, щекоча дыханием шею. Спагетти уже готовы, и он сам сливает воду, добавляет масло. Я быстро режу овощи для салата, и мы садимся за стол. Не так, как раньше, когда чуть не подрались над сковородой жареной картошки. За четыре дня мы привыкли сидеть не напротив, а рядом, чтобы ни на секунду не разрывать физический контакт.

Но едва я удобно устраиваюсь на стуле так, чтобы касаться Семенова предплечьем, у него звонит телефон. Что же, нельзя было ждать, что затишье в городе продлится вечно. Костя хмурится еще до того, как ответить, но терпеливо выслушивает долгий отчет Мищенко о происшествии, на которое тот только что приехал. Очередной труп, какие-то сложности с экспертами, а из комитета приехал Скворцов, который на пятый день празднования Нового года едва стоит на ногах.

Надеюсь, Семенов хотя бы пообедать со мной успеет. Кто знает, когда осмотр закончится. Я поднимаю голову и внимательно наблюдаю за выражением лица начальника тяжких оперативников. Он закусывает губу и задумчиво трет короткую светлую щетину на подбородке, а потом переводит на меня взгляд — долгий, задумчивый.

— Знаешь, Макар… — Семенов говорит с Мищенко, но продолжает смотреть мне в глаза. — Давай сегодня как-нибудь сам. А мне потом позвонишь, расскажешь.

Не знаю даже, кто больше опешивает от этой фразы: я, Макар или сам Костя. Из трубки до меня приглушенно долетает удивленное «хорошо», раздаются гудки, и мы какое-то время молчим. Внутри трепещет невидимая бабочка, бьется о ребра, ища выхода, щекочет крыльями. Потом я всё же не удерживаюсь от комментария:

— Кажется, ты только что Мищенко пуповину перерезал.

Семенов разражается хохотом, который обрывается внезапно, всего через пару раскатов:

— Ты что, только что смеялась? — Он подается ко мне, словно так может удостовериться в выводе.

Недоверчиво прислушиваюсь к ощущениям. Смеялась? Я? Вообще-то я не умею! Но бабочка под ребрами не одна — их уже пять или шесть и крылья щекочут так сильно, что странная дрожь в груди становится неконтролируемой.

— Ты смеешься, Мальвина, по-настоящему! — восхищенно улыбается Костя и, притянув меня за подбородок, целует в кончик носа.

Мой смех — не такой звонкий, как был у Ри, и не похож на Костин — заразительный. Жизнерадостно-кокетливому хихиканью Светочки он тоже в подметки не годится. Он как шелест осенних листьев, тихий и мягкий, как прохладный ветер, вызывающий рябь на голых ветках деревьев. Он вырывается на свободу и кажется, что внутри искрит счастье — чистое и незамутненное. Дело не в шутке — она вообще не смешная вышла — дело в радостном осознании, что Семенов предпочел меня работе.

Он, кажется, и сам этим шокирован. Отдел и оперативники, которых я когда-то назвала «лентяями и придурками» всегда стояли для Кости на первом месте. Но не только я изменилась, Семенов изменился тоже. За четыре дня он почти не хмурился, особенно после того, как я всё же использовала предложенный Ри способ разгладить тонкие заломы у него на лбу. У этого способа нашелся побочный эффект — морщинки мгновенно смещаются к губам и уголкам глаз. Поцелуи вообще творят чудеса, заменяя сон, косметику и психолога, они делают мир ярче, наполняют его волшебством, в которое я еще совсем недавно не верила.

После обеда, сидя на столешнице кухонного гарнитура, я наблюдаю за тем, как Семенов моет посуду. Не замечая моего взгляда, он рассказывает очередную историю из жизни отдела, но у меня с некоторых пор проблемы с концентрацией внимания. Слишком много в голове мыслей, а под ребрами — бабочек.

— … Веремеев, недолго думая, оставил задержанного в дежурке, решив, что там за ним проследят…

Костя говорит с воодушевлением, как всегда, когда дело касается работы. Мне нравится его увлеченность. Вообще все в нем нравится: от черт лица, до растрепанных волос и уверенных движений. Как он поправляет рукой волосы, когда сосредоточен. Как во время чистки зубов мурлычет что-то себе под нос. Как закусывает нижнюю губу, когда сомневается.

— … застрял в окне дежурной части так, что вытащить его ни в одну, ни в другую сторону не получалось. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отвечаю я, но исключительно потому, что на последнем слове Костя изменил интонацию.

— Не слушаешь. — Он смеется, легко раскусив ложь и, покончив с посудой, поворачивается ко мне, встает напротив.

Достаточно взгляда, чтобы понять: конец этой истории не так уж важен. Слишком этот взгляд голодный и явно транслирует то, что нам обоим снова друг от друга нужно. Я ждала, что получив Семенова в свое полное распоряжение, потеряю к нему интерес, но в этом плане что-то пошло не так. Интерес к нему с каждым днем растет в геометрической прогрессии.

— У тебя руки мокрые, — шепчу я, когда широкие ладони крепко сжимают талию, а воздух в кухне снова мгновенно густеет.

Шире развожу бедра, чтобы Костя мог подойти ближе и устроиться между ними. Хочется ощущать его кожей сквозь ткань сорочки. Сцепляю ноги за спиной Семенова, запуская пальцы в волосы на затылке. Прогибаюсь в пояснице от желания прижаться теснее. Запрокидываю голову и податливо раскрываю губы для поцелуя, но Семенов медлит, царапая щетиной щеки, шею, виски — растягивает удовольствие. Это безумие такое притягательное и горячее, плохо поддается контролю. Я прикрываю веки и стараюсь выровнять дыхание. Знаю, себя Костя мучает ничуть не меньше — не пройдет и минуты, как он сдастся. Но прежде, чем это происходит, снова звонит телефон.

— Да, Тимофей. — Голос у Семенова настолько невозмутимый, что мне даже обидно становится.

Поэтому пока он выслушивает доклад Родионова о новом происшествии, я запускаю пальцы под его футболку, ласкаю мгновенно напрягшийся плоский живот, вывожу языком влажную дорожку на шее. Костино дыхание остается ровным, но концентрация внимания теперь сравнима с моей.

— М-м-м-м… — Вижу, как тяжело ему уловить нить разговора. — Кто, говоришь, сообщил?

Родионов повторяет еще раз и продолжает делиться деталями очередного криминала. Когда мои пальцы спускаются ниже по дорожке светлых волос и проникают под резинку спортивных штанов, Костя сдается и обреченно выдыхает. Перехватив мою руку за запястье, он возвращает ее на живот, чтобы всё-таки дослушать собеседника.

— Тим, ты же справишься сам? — Кажется он надеется сегодня перерезать еще одну пуповину, но Родионов в ответ тараторит нечто явно отрицательное.

— Я съезжу, посмотрю что там, — резюмирует Семенов, когда Тимофей кладет трубку. — Ненадолго. Честно.

— А кто там из следователей? Давай заменю его и поеду с тобой?

Но Костя отказывается и через полчаса (двадцать минут из которого мы тратим на прощальные поцелуи в прихожей) уезжает. В квартире снова становится пусто и тихо. Слишком яркий контраст получается между «с ним» и «без него».

В ожидании я готовлю ужин и пеку печенье. Приношу из своей квартиры одежду, чтобы утренние сборы заняли меньше времени. Пятидневные выходные подходят к концу. Завтра предстоит вернуться к прежней жизни и рабочей рутине. Меня ждут утренние совещания у Крылова, новые дела и Скворцов с его ленью. Всё будет как раньше, но как долго мы с Семеновым сумеем держать втайне наши отношения, к которым я только-только перестала добавлять приставку «недо»?

С тем, что мне хорошо рядом с «худшим из клише» я почти смирилась, но позволить Светочке высказывать новые претензии, а Захару — разносить по отделу сплетни не смогу. Нас с Костей ведь обсуждали даже тогда, когда между нами толком не было ничего, а что будет теперь, когда есть? Тому, что именно есть, до сих пор трудно подобрать определение и я не хочу пока его давать. Наши чувства слишком хрупкие, похожие на крылья мечущихся под ребрами бабочек. Они не поддаются рациональным и логическим объяснениям и могут сломаться от неосторожного вмешательства.

Стараюсь отгонять от себя эти мысли, как назойливых комаров, но на их место мгновенно прилетают новые: что делать с моим обещанием уехать и его обещанием отпустить? Мы ведь все эти дни старательно избегаем темы будущего и живем, словно жизнь поставлена на паузу. Завтра пауза кончится.

Но обещание вернуться побыстрее, Костя не исполняет: поужинав в одиночестве, я засыпаю на диване под монотонное бурчание диктора новостей. Мне снится Ри. Словно она сидит рядом и осторожно гладит меня по волосам. Шепчет что-то успокаивающее, но я не могу разобрать слов и не улавливаю момент, когда Рина из сновидений превращается в Семенова.

— Извини, что задержался, Мальвина. — В отличие от сестры, Костя реален.

Он тоже касается моих волос, убирая со лба спутанные пряди, целует в уголок губ, висок, щеку. От Семенова пахнет осенью и гелем для душа.

— Ты поужинал? — бормочу я, сонно щурясь.

Никак не могу решить, спать дальше, или проснуться.

— Я нашел ужин на столе. Спи, я перенесу тебя на кровать.

Поймав ощущение полета, я закрываю глаза и обнимаю Костю за плечи. Спать в спальне — еще одно негласное правило, к которому легко добавляется слово «вместе». Поэтому простыни круглосуточно смяты, а мы — круглосуточно счастливы.

— Печенье тоже нашел, — с осоловелой усмешкой констатирую я, принюхавшись к его губам.

Он смеётся мягко, негромко:

— Если бы какая-нибудь девушка постоянно пекла для меня такое печенье, я бы на ней женился.

Разноцветные огни гирлянды мигают так, что просвечивают под закрытыми веками. Шутки о женитьбе имеют особый контекст для того, чья последняя невеста сбежала со свадьбы. Улыбаюсь в полудреме:

— Я и так для тебя его пеку, не нужно идти на такие кровопролитные жертвы.

— Для меня? Ты же говорила, что для себя?

Молчу. Если Семенов продолжит допрос, в полусонном состоянии я признаюсь в чем-нибудь еще более секретном. Поэтому устраиваюсь у Кости под боком и слушаю, как он рассказывает о сегодняшнем происшествии и о завтрашней реализации по поимке наркодилера. О чем-то еще важном для него, но сознание уже замерло на грани сна и яви и с утра я наверняка не вспомню ни слова.

Слышу только, как он называет меня по имени. Не «Мальвина», а «Лина», ласково-ласково, и привычно накручивает на указательный палец один из голубых локонов.

Мне умопомрачительно хорошо. Бабочки порхают в груди. Зеленые ростки под ними успели вытянуться и дали первые бутоны, крупные и тяжелые. Это не одуванчики. Другие цветы, но какие — пока не ясно. И под Костин шепот я снова погружаюсь в крепкий и спокойный сон. На этот раз — без сновидений.