Have Yourself a Merry Little Christmas — Chase Holfelder

Семенов первым нарушает затянувшееся молчание:

— Я надеюсь, теперь ты перестанешь обижаться на шутки про Колобка! — с ухмылочкой заявляет он Князевой. — Потому что реально же Колобок!

Аниса упирает руку в талию, каким-то чудом умудрившуюся даже при беременности остаться тонкой. Теперь эмоция на ее лице одна — ярость:

— Еще хоть раз это повторишь, Семенов, и я… — она зла настолько, что вариантов мести слишком много.

Но правило о додумывании угроз работает только с трусами вроде Скворцова. Костя же, не только не пугается должным образом, но еще и хохочет:

— Расскажешь, когда придумаешь. И вообще, долго мы будем стоять в проходе, пока твой муж и мой сын нас ждут? — Костя осторожно за плечи отодвигает Анису и торопит меня: — Пойдем, Мальвина.

Князева негромко и почти беззлобно шипит вслед «чудовище», дополнив его еще какими-то ругательствами, но их заглушает радостный вопль Савки:

— Папа! Мальвина!

Савелий несется навстречу по длинному коридору и с разбега виснет на Семенове, как мартышка на дереве. Получив в подарок коробку с конструктором, мальчик довольно улыбается, но тут же переключается на меня:

— Пойдем, покажу тебе дом для Шуши!

— Сав, дай Алине хотя бы снять пальто, — смеется Елисей.

Видеть его не в прокурорской форме, а в белом свитере и джинсах — так же непривычно, как и Костю не в полицейской. Он с улыбкой жмет Семенову руку, и я понимаю, кто из Князевых решил нас пригласить. Елисей необычный не только из-за имени. Он из тех людей, с появлением которых в комнате сразу становится светлей. Под его взглядом Аниса мгновенно теряет боевой настрой и спустя секунду выглядит не заносчивой фурией, а почти радушной хозяйкой.

— Всё в порядке, я и сама по ней соскучилась, — улыбаюсь я в ответ, пока Семенов помогает снять пальто. — Показывай, Сав.

Всё ещё чувствую неловкость, случайно оказавшись на чужом празднике и спрятаться в детской — лучший выход. Здесь несколько микроскопов и каких-то пробирок для опытов, книги и макеты из конструктора, но крысиная клетка теперь стоит на полу. Её-то и клеткой в общепринятом смысле сложно назвать — это настоящие трехэтажные крысиные хоромы с удобствами: несколькими колесиками для бега, игрушками, дорожками и лабиринтами.

— Ого, — резюмирую я, пытаясь обнаружить в этом дворце белую крысу, но нахожу лишь огромного белого кота на крыше клетки.

— Это Артик, — объясняет хозяин комнаты.

Уменьшительно-ласкательное прозвище звучит странно по отношению к зверю, вдвое превышающему размеры обычных кошек. Торчащий из-под длинных усов надломанный желтый клык делает его похожим на уличного бродягу. Услышав свое имя, спящий кот лениво приоткрывает один глаз, но не увидев во мне ничего интересного закрывает снова. Шуша тоже просыпается — шуршит в одном из домиков, высовывает наружу нос. Шевелит усами и подходит ближе к краю клетки, обхватывает прутья тонкими лапками, и я приветственно подставляю для обнюхивания указательный палец. Тихо признаюсь:

— Я скучала, Шу. Но вижу, что тебе здесь живется намного лучше.

— Иногда я спрашиваю у папы, как у тебя дела и потом рассказываю ей, — с гордостью заявляет Савелий, а я невольно представляю, что именно Семенов отвечает сыну на такие вопросы.

«Вчера Мальвина заявилась на чаепитие к убийце и по глупости позволила ему вколоть себе миорелаксант. Пришлось ломать и дверь, и убийцу, чтобы ее оттуда вытащить». Или «на днях она поцарапала мне машину на парковке, а потом заявилась на обыск, который я слил». Или вот еще: «вчера она сорвала важную реализацию, а потом мне снова пришлось ее спасать и копать нам обоим могилу на опушке леса». Бли-и-и-ин. Пока я не пыталась дать произошедшему определений, оно не выглядело так по-дурацки. Кажется, мне всё же придётся простить Семенова.

Когда мы с Савелием возвращаемся в необъятную гостиную с ёлкой до самого потолка, ощущение неловкости успевает сменить оттенок. Хочу поговорить с Костей, нормально обсудить не только вчерашнее, но и будущее. Что произойдет с моим обещанием уехать и его обещанием отпустить? Но такие беседы лучше вести наедине, а Семенов уселся за столом рядом с Елисеем и увлеченно рассказывает ему о нашем вчерашнем приключении.

Говоря, что их отношения странные, Костя ничуточки не преувеличил. Князев по-настоящему любит Нису, но при этом не испытывает к отцу ее первого ребенка никакого негатива. Глядя на Елисея вообще сложно представить, что он способен его испытывать. Но как же ревность или сомнения? При этом, их нет и в Семенове. Может дело в самой Анисе, которая ворчит на Костю и смотрит на мужа, как на лучшего мужчину во Вселенной? Или в каком-то запредельном уровне доверия, который для меня недоступен?

Вскоре их компания начинает казаться мне уютной. Савка таскает со стола миндальное печенье, а Аниса требует от него съесть что-нибудь посущественней. Семенов и Князев смеются, вспоминая о каких-то общих делах, а я просто сижу за столом рядом с Костей, ковыряю вилкой салат, завороженно глядя на ёлочные огни. Мне удалось попасть в ту самую иллюзию с открытки и, если не думать о том, что после праздника всё закончится — это почти счастье.

В ожидании полуночи Савелий рассыпает на полу детали конструктора. Первым он зовет на помощь поглаживающую живот Анису, а затем — Семенова. Втроем, они смеются, пытаясь определить начало и конец мудреной схемы сборки. Сообразительный Елисей, которого жена ласково называет «Ели», разобрался бы со схемой куда быстрее, но им и так неплохо. И всё же, глядя на эту картину, невозможно не представлять, что они могли бы быть семьей втроем, сами. А все остальные были бы лишними. Мы с Князевым, например. И где гарантия, что этого не случится когда-нибудь?

— Извини, если я вмешиваюсь не в свое дело, Алина, — задумчиво произносит Елисей, не сводя с них взгляда. — Но сомнения в отношениях — худший советчик.

Это не первый раз, когда Князев угадывает мысли, поэтому я не удивляюсь. Отпиваю глоток шампанского, взвешивая необходимость откровенничать, но в последнее время мне кроме Семенова поговорить не с кем, и вопрос о том, с кем обсуждать самого Семенова остается неразрешенным. Приходится признаться:

— Мы с ним просто слишком похожи, а из-за старых страхов сами то и дело отталкиваем друг друга.

— Вы теряете время. — Елисей не смотрит на меня — только на Анису, а говорит негромко и вдумчиво, словно каждое из сказанных слов касается для него чего-то глубоко личного. — Время — самый ценный ресурс. Дни, часы, минуты, секунды. Не тратьте их попусту.

Понимаю о чём он. И Семенов понимает, даже слишком хорошо. Он только подошел к столу и не слышал того, что сказала я, но ответа Князева ему достаточно, чтобы закатить глаза:

— Не занудствуй. Новый год через несколько минут, а у вас шампанское не налито.

Он быстро исправляет этот недочет. Под бой курантов мы со звоном соприкасаемся краями бокалов и загадываем желания. Я не верю в эту чушь, но глядя, как Семенов сосредоточенно хмурит брови, поддаюсь моменту. Мое желание настолько глупое, что я даже рассмеялась бы, если бы умела. Ограничиваюсь загадочной улыбкой.

За окном начинают греметь фейерверки, разрывая грохотом тишину новогодней ночи. Когда мы встречали Новый год с Ариной, обычно просто делали звук телевизора погромче, но Савка первым выбегает на балкон, волоча за собой упирающегося кота. Следом уходят Князев и Аниса. Мы с Семеновым остаемся в гостиной вдвоем. Можно было бы поговорить именно сейчас, но Костя за руку тянет меня к остальным:

— Ну же, идем, Мальвина. — От него пахнет осенью, шампанским и печеньем, а в глазах смешинки. — Или ты всё-ещё дуешься?

Руку я подаю, но и промолчать не получается:

— Не дуюсь. Просто зачем ты это сделал? — Иду на балкон следом за ним. Остальные застыли у витражных стекол и не обращают на нас внимания, поэтому тихо продолжаю: — Что будет с тобой, если ты потеряешь работу?

— Ты о деньгах? — удивляется Костя. — То, что я не живу на широкую ногу, не значит, что я в них нуждаюсь.

От вибрации фейерверковых залпов дрожат стекла. Темно-синее небо раскрашивают разноцветные вспышки. Савелий визжит от восторга, а его огромный кот прижимает уши к голове. Князев с нежностью обнимает Анису, а я отвечаю Семенову, не скрывая возмущения:

— Сам знаешь, что не о деньгах. Просто это твое геройство было ненужным. Допусти хоть на секунду вариант, что в твоей жизни больше нет отдела по тяжким, Мищенко с Родионовым, постоянных выездов на происшествия и ночных телефонных звонков?

Жду, что он осознает масштаб трагедии и поймет степень глупости своего поступка, но Костя обнимает меня за талию. Наклоняется так, чтобы губы оказались прямо у моего уха и ответ щекочет мурашками от виска до шеи:

— Я допускаю другой вариант: безопасники, конечно, ведут свое расследование, но всегда есть вероятность, что они поймают не всех. А тот, кто останется, может решить отомстить исподтишка. Даже не сейчас, а лет через десять, кто знает? — Ладонь Семенова ласково гладя по спине, перемещается выше, прижимает сильней и останавливается между лопаток. Он качает головой шепотом признается: — Это не геройство, это трусость, Мальвина. Я не захотел жить с этим страхом.

Он это серьезно? Вот о чем Костя думал тогда, когда копал для нас обоих могилу. Упираюсь ладонями в его грудь, сжимая пальцами мягкую шерсть свитера. Поднимаю взгляд. На его губах нет улыбки, они непривычно прямые. И во взгляде что-то беззащитное, уязвимое, совсем незнакомое. Тихо спрашиваю:

— Предпочел сделать так, чтобы с ним жила я?

— Прости. — Костя неопределенно ведет плечом и снова прижимает меня к себе.

Соединяю ладони за его спиной и бездумно смотрю на разноцветные всполохи за окном. Приглушенно грохочут взрывы, но сердце Семенова под свитером стучит сильнее и громче. И вместе с тем, как фейерверки постепенно затихают, ритм Костиного сердцебиения тоже замедляется. Я не сказала вслух, но он понял — я больше не злюсь на него.

Я ведь в глубине души руководствовалась теми же соображениями, но только сейчас готова это признать. Семенов просто успел первым, и я не вправе его за это винить. Он притягивает меня к себе так крепко, словно боится, что сбегу. Но я лучше поцеловала бы его, если бы прилюдные поцелуи на нашей стадии недооотношений были уместны.

— Поехали, — глухо просит Костя — сегодня окружающие слишком легко читают мои мысли.

Предлагаю:

— Снова в Меркурий?

Я была бы не прочь повторить события вчерашней ночи. Не те, что произошли на лесной опушке, а другие — в ванной и спальне, но Семенов отказывается, решительно мотнув головой:

— Нет, давай домой.

— Тебе не понравился президентский люкс? — с улыбкой изумляюсь я.

Там ведь огромная ванная и кровать, на которой потеряться можно. И готовить не нужно. А Семенов вчера даже с лавандовой солью легко смирился. Мне казалось, нам было там очень хорошо.

— Там слишком стерильно, — кривится он. — И еда бездушная.

Странно, что это вчера не помешало ему всю ее съесть. Но осталась еще одна причина, по которой я продолжаю сомневаться:

— А прослушка?

— Впереди целых пять выходных и у меня на тебя большие планы, Мальвина. — От его многозначительной улыбки, у меня к лицу приливает жар. — Хотят слушать — пусть слушают. И завидуют.

Если Князевы и удивляются скорости нашего прощания и сборов, то не подают вида. Хотя, мне почему-то кажется, что они и сами не прочь побыть вдвоем, когда Савка отправится спать. Впервые увидев Анису и Елисея вместе в домашней, неформальной атмосфере, я поняла суть их отношений. Князевы — тот случай, когда противоположности притягиваются, а мы с Костей — когда притягиваются абсолютные идентичности.

На заднем сиденье такси мы держимся за руки, позволяя нетерпеливому предвкушению трепетать в груди. Мурашки поднимаются от тепла ладоней к плечам, а оттуда устремляются к сердцу. Впереди несколько выходных, когда ни одному из нас не нужно на работу. Разве что на осмотры придется выезжать, потому что было бы несправедливо назначать дежурить на праздники кого-то одного. И у меня нет на эти дни никаких планов, но, оказывается, планы на меня есть у Кости. Большие. Думая об этом, я снова улыбаюсь новой, совершенно глупой, но очень счастливой улыбкой.

Впервые за последний год чувствую, что внутри не пепелище, а что-то другое. Пустырь и маленькие зеленые ростки, с трудом пробивающиеся из земли. Одуванчики или нет? Пока не разобрать.

Окна дома светятся — соседи вовсю отмечают новый год, но на нашем этаже тихо. Несмотря на то, что обе квартиры расположены рядом, вопроса о том, куда идти не возникает — в полумраке подъезда звякают ключи, когда Костя открывает дверь. Мы снова оказываемся в коридоре, как когда-то, когда это было обыденностью, а не волшебством. Семенов тянется к выключателю, но я ловлю его ладонь, не позволив включить свет.

— Подожди, у меня есть кое-что… — не хочу говорить напрямую, решив сделать из внезапно возникшей идеи сюрприз.

— Для меня? — переспрашивает Костя.

Переплетая наши пальцы в темноте, он прижимает меня к стене, жадно втягивает воздух у виска, наклоняется и целует, не дожидаясь ответа. Все во мне тянется к нему, моментально тонет в этом пьянящем поцелуе с запахом осени и вкусом шампанского. Но тонуть рано. Сначала — идея, которую я только что придумала. Выгадав удобный момент, с улыбкой шепчу:

— Вообще-то, для меня, но… в общем, как обычно.

Семенов заинтригован. Даже отстраняется немного и пытается угадать:

— Лавандовая соль? Печенье? Нет?

Начинаю переживать, что задуманный сюрприз — слишком простой и ребяческий. За всё, что Костя успел сделать для меня за короткий срок нашего знакомства, он заслужил что-то более ценное, важное. Но велика вероятность, что от дорогого и статусного подарка он отказался бы — слишком цепляет его разница в количестве нулей на наших счетах. А то, что я придумала — совершенно безобидно. Прошу:

— Дай мне минутку.

— Ну давай, удиви меня, Мальвина. — Семенов нехотя выпускает из объятий, позволив выбежать в подъезд, но вслед я слышу: — Только не больше. Возвращайся скорей.

Минуты вполне достаточно, чтобы открыть дверь квартиры и взять в прихожей коробку. Снова оказавшись рядом с Костей, я советую ему закрыть глаза, а сама, скинув пальто останавливаюсь в коридоре, раздумывая: спальня или кухня?

Первый вариант оказывается предпочтительней. Я торопливо рву картон коробки, высвобождая содержимое. Осторожно отклеиваю липкую ленту от четырех пластиковых крючков и вешаю на окно гирлянду. Сетка с лампочками полностью занавесила стекло. Разноцветные огоньки отражаются в стеклах и перед тем, как позвать Семенова, я замираю.

«Мы сами должны создавать свое счастье» — говорила Ри. Эта гирлянда не только для меня или для Кости. Она и для нее тоже. Знаю там, на этой своей другой стороне, Арина оценила бы то, что я поняла её, пусть и поздно.

В спальню веду Семенова за руку, хотя и подозреваю, что он подглядывает. Но его замешательство при виде гирлянды кажется искренним. Костя замирает, глядя как свет разбегается в разные стороны множеством мерцающих огоньков. Они отражаются в его завороженном взгляде. Он точно ожидал чего-то совсем другого. Угадать бы, чего ему по-настоящему хочется.

— У меня получилось тебя удивить? — интересуюсь я, обнимая Семенова за талию.

Он улыбается в полумраке. Цветные отблески играют на свитере, перекрашивая его из бледно-голубого в синий, зеленый и красный.

— Совсем немного, — усмехается он и обнимает меня в ответ. В его голос возвращается хрипловатые нотки и мгновенно резонируют жаром в солнечном сплетении. — Но ты можешь еще постараться. Хочешь?

Тяну вверх его свитер, осторожно снимая через голову, чтобы не потревожить новую повязку на его ране. Горячие жесткие пальцы скользят по моим плечам, скидывая бретельки платья. Костя легко находит молнию на спине и ведет ее вниз, к талии.

— Хочу, — шепчу я, но он, кажется, успел забыть последний вопрос.

Костя мягко толкает меня на кровать. Ощущения острые, сильные, искрят под кожей. Спина касается прохладного белья. Я знаю, что он не спал здесь с тех пор, как я ушла. Никто не спал. Семенов накрывает меня сверху, чтобы наши лица снова оказались на одном уровне. Как вчера, когда мы чуть было не погибли. Сейчас я тоже умираю в моменте. Тону в его руках, в его запахе, ощущении силы его желания и новом поцелуе — глубоком и до безумия сладком.

Время — действительно самый ценный ресурс. Насколько ценный — я понимаю только сейчас, с ним рядом. И я не намерена терять ни секунды.