Compassion Ilya — Beshevli

Просыпаюсь не от будильника. От того, что щупая ладонью кровать рядом с собой, осознаю: Семенова на ней нет. Несколько часов назад мы уснули вместе, как когда-то, и он во сне крепко прижимал меня к себе. Но сейчас пусто не только в постели, но и в залитом серым рассветом номере. Костя уехал без обещаний, прощаний и объяснений. На прикроватной тумбочке нет записок, а в телефоне — сообщений. О том, что Семенов вообще мне не приснился теперь напоминают лишь слабый аромат осени и окровавленная рубашка в мусорном ведре.

Мне тоже не помешает перед работой заехать домой, чтобы переодеться, тем более — день предстоит непростой. Не в порванном же платье мне на селекторном совещании Гевельса обличать. В том, что утро вечера мудренее, есть логика: после нескольких часов сна, мысль о том, что Макс — не амбициозный следователь, а хитрый злодей, плотно осела в сознании. Теперь я запоздало понимаю, что в его поведении изначально были тревожные звоночки. Вместе с кулоном и родинкой Ри я, кажется, впитала ее веру в людей. Гевельс был тем, кому изначально верить не стоило, не зря я интуитивно сомневалась на его счет.

Прежде, чем покинуть номер, еще раз обхожу комнаты. Оставшись одна, в тишине, снова ощущаю рядом незримое присутствие сестры. Даже такая — невидимая и неосязаемая, Рина дает мне поддержку, без которой сегодня не обойтись. Впитываю ее кожей, вдыхаю, чтобы подольше сохранить внутри, пока не осознаю, что до начала рабочего дня осталась пара часов.

Я облачаюсь во вчерашнее платье, вызываю такси и еду домой. Наскоро завтракаю и застываю перед зеркалом. Сегодня от меня требуется решительность и смелость, которых я в себе не ощущаю. Прошлая версия Алины Малининой была валькирией, которая всегда рада рваться в бой и восстанавливать справедливость. У нее был заткнут за пояс воображаемый меч, а найти повод для сражений было легко и просто. Новая я — другая, и после этой ночи изменения стали заметнее. Теперь даже в чертах лица читается мягкость и уступчивость — правильные и гармоничные, но пока незнакомые и непривычные.

Камри Семенова уже на парковке. Кажется, ее привезли на эвакуаторе — колесо всё ещё спущено, а край капота и изящная линия бампера смяты. Мне ее жаль, она пострадала ни за что и сейчас служит лишним напоминанием о том, что ни я, ни Семенов домой могли уже не вернуться.

До последнего жду, что Костя напишет или позвонит — за еще один поцелуй я с удовольствием докинула бы его до отдела полиции по пути в комитет, но этого не происходит. По тишине за стеной кажется, что хозяин квартиры по соседству вообще дома не появлялся.

На работу я всё-таки еду не одна. Меня сопровождает ощущение странной тревоги — такое явственное, словно оно сидит на пассажирском сиденье, пристегнутое ремнем безопасности. Сложно понять с чем именно оно связано. Может это неуверенность в своих силах? Или сомнения в правильности задуманного? Просто плохое предчувствие?

Невидимые часы снова тикают в голове и не дают сформулировать речь для селектора, но до одиннадцать еще есть время — успею. К тому же, Даня обещал помочь и незаметно предупредить Крылова. Мало ли, что может выкинуть Макс в подобной ситуации. Но если я не боюсь его, то кого тогда боюсь? Или чего?

За этими размышлениями совсем не смотрю на время. Машин на дороге почти нет — утром тридцать первого января нормальным людям на работу не нужно, но я каким-то образом умудряюсь опоздать. Судя по заставленной парковке у отдела — все коллеги уже на месте… хотя нет, не все — машины Гевельса как раз еще нет. Поднимаясь по ступенькам, я даже предполагаю вариант, в котором Макс, узнав от кого-то о вчерашней перестрелке, сбежал и вообще в отделе не появится. Но ситуация оказывается куда прозаичней.

— Малина! Ты сейчас офигеешь! — заявляет Скворцов, едва я ступаю на порог кабинета.

Он как всегда — помятый и в обнимку с кружкой. А количество дел на его столе со вчерашнего дня ничуть не уменьшилось — значит то, которое должно было уйти в прокуратуру тоже никто туда не направлял. Дела у Захара уходят в суд только тогда, когда лежат на столе так долго, что у них вырастают ножки, чтобы добраться туда самостоятельно — на Скворчонка, как на следователя, надежды никакой.

— Уже офигела, потому что ты впервые пришел на работу раньше меня, — ворчу я, расстегивая пальто. Но судя по ошалелому взгляду соседа по кабинету, произошло что-то из ряда вон выходящее. А может он просто всю ночь гулял корпоратив? На всякий случай уточняю: — Или ты просто домой вчера не уезжал?

— Да ну тебя! — обиженно отмахивается он и с громким причмокиванием прихлебывает содержимое кружки. — Вот вообще теперь тебе ничего не расскажу!

После этих слов становится по-настоящему интересно. А вдруг Скворцов знает что-то важное? Он же главный разносчик сплетен в отделе. Но если выдам любопытство сейчас — точно будет молчать, как партизан. Поэтому я перекидываю пальто через спинку кресла и снисходительно разрешаю:

— Ну и не рассказывай.

Ставлю что угодно на то, что он не выдержит и десяти секунд. Мысленно считаю: десять, девять, восемь, семь…

— Гевельса по пути на работу задержали безопасники!

— Что⁈ — переспрашиваю я, хотя все прекрасно расслышала, но вопреки ожиданиям Захара меня шокирует вовсе не факт задержания. И следующем вопросе удивления почти нет. Потому что я уже знаю ответ, просто уточняю на всякий случай: — После селектора в полиции, да?

— А ты откуда узнала? Кто рассказал?

Никто. Запоздало понимаю, что Семенов вчера подозрительно легко согласился. Он просто решил не спорить и сделать по-своему. В очередной раз защитил меня, хотя на этот раз жертва была бесполезной. Ему не было смысла рисковать работой и должностью, но он пожертвовал. Кто еще из нас двоих безрассудный?

Из-за новостей о задержании Макса работа в отделе встала. Я делаю вид, что ни о чем не знала и Даня остается единственным, кто готов беспрестанно отвечать на дурацкие вопросы, развеивать или подтверждать подозрения и выслушивать чужие догадки. Селекторное совещание тоже отменяют, а я, как и собиралась, отпрашиваюсь у Крылова домой — все-равно дело по МИГ заберут, а убийство Кузина имеет к нему непосредственное отношение. После праздников будет ясно, а сейчас получается, мне в отделе и делать-то нечего.

Кажется, я заразилась от Скворцова и надеюсь, что после Нового года всё в моей жизни само-собой разрешится. Но праздник не ощущается. Ощущается только усталость и обида на Костю. Он правильно сделал, что не звонил — знал, что если расскажет о своем плане, я собственноручно его придушу. Чего выкопанной могиле зря пропадать? Сейчас он, очевидно, не звонит из тех же соображений.

По пути домой заезжаю в супермаркет. Мы с Ариной никогда не любили праздничных столов, но обязательно покупали несколько упаковок мороженого, я пекла печение, а Ри выбирала фильмы, которые мы до утра смотрели, укутавшись в пледы. Еще одним атрибутом Нового года всегда была новогодняя гирлянда — у кассы как раз выстроена из таких целая пирамида. Рука сама тянется, чтобы положить бесполезное украшение в корзину, но разбирая дома пакет с покупками, я долго смотрю на нее, а потом оставляю коробку в прихожей. Прошлого не вернуть мороженым, гирляндой или печением.

Поэтому, пока соседи готовятся к празднику, я облачаюсь в пижаму и ложусь спать. Засыпаю практически мгновенно с без сновидений — уставшему организму достаточно просто лечь и закрыть глаза, чтобы полностью отключить сознание. К сожалению, просыпаюсь я так же быстро. За окном на город опускаются сумерки, а в небе загораются первые звезды.

Сначала кажется, что я проспала почти сутки, но судя по дате на телефонном дисплее — прошло всего несколько часов и план провести новый новый год в постели позорно провален. Спать больше не хочется, поэтому я пеку печенье. Пусть хоть что-то будет как раньше, хотя я не уверена, что сумею, как Арина, выбрать правильный ромком или мелодраму.

Иногда нужно просто действовать по наитию и жизнь продолжится. Даже если Ри больше нет, Шуша сменила место жительства, а Семенов так и не позвонил — я то и дело проверяю телефон, но он молчит, подтверждая, что этот Новый год, как и прошлый, мне предстоит встретить в одиночестве. Но в начале десятого Костя, вместо того, чтобы позвонить по телефону, звонит в дверь и, открыв, я застываю на пороге.

Весь день продумывая и репетируя гневную тираду, которую выскажу ему, я не предполагала, что при этом придется смотреть в глаза — ругаться по телефону значительно проще. А когда он стоит напротив, слова заготовленной речи разлетаются от меня, как пушинки одуванчика на ветру — ни одной не поймаешь. Оказалось, что вместо привычной игры в прятки у нас была игра в салки, но меня никто не уведомил об изменении правил. Семенов победил, но победил нечестно. И вместо ярости в голосе обида и печаль:

— Зачем ты так поступил? Тебе всегда нужно сделать всё по-своему?

— Просто решил, что так будет лучше, — спокойно отвечает Семенов.

Он непривычно одет — в темно-синие джинсы и ту самую куртку-пилот, которую я когда-то носила. Из-под куртки выглядывает ворот бледно-голубого свитера, такого же цвета, как его глаза. Та форменная рубашка, которую пришлось выкинуть из-за дыры от пули и кровавого пятна, точно не была единственной в его гардеробе, а значит для того, чтобы одеться во что-то помимо формы у Кости есть другой повод.

— Ты ведь знал, что мне это не понравится, Семенов. — Я скрещиваю руки на груди и хмурюсь так, как обычно хмурится он сам. — Зачем тогда пришел?

Костя пожимает плечами:

— Новый год положено встречать с семьей.

Слово «семья» он обычно применяет к парням из своего отдела. Мне после гибели Ри тоже сложно понять, кто входит в эту категорию:

— Знаю, но к отцу я не поеду, а кладбище закрывают на ночь.

— Я так и подумал, — усмехается Семенов, показывая, что мой черный юмор давно его не смущает. — Поэтому решил позвать тебя с собой.

— С собой?

Только что мне казалось, что разговор вел к тому, чтобы Костя остался. Я уже решила для себя повредничать немного, но позволить себя уговорить, а сейчас удивленно моргаю.

— Со мной. — Костя кивает. — И ты, конечно, не обижайся, Мальвина, ночнушка шикарная и очень тебе идет, но будет лучше, если ты все же наденешь платье.

— Платье? — снова по-дурацки переспрашиваю я, потому что это подразумевает появление этим вечером в цивилизованном обществе, а я ничего подобного не планировала.

— Ага. Но если ты будешь переспрашивать каждое слово, мы опоздаем, а мне бы этого не хотелось — меня ведь и самого в первый раз пригласили.

— В первый раз, — задумчиво повторяю я, но чтобы это не выглядело переспрашиванием, добавляю: — И ты без предупреждения тащишь с собой меня?

Место, в котором Семенов собрался встречать Новый год теперь выглядит еще загадочней и любопытней. Когда он сказал про семью, я сначала подумала про тяжких оперов, потом про Куприна, но теперь теряюсь в догадках.

Впускаю Костю в коридор, а сама послушно ухожу в спальню переодеваться. Вчерашний наряд достоин украшать только мусорное ведро и платье у меня осталось всего одно, голубое — собирая вещи, я не планировала частых культурных выходов. Зато и выбирать долго не приходится. Остается лишь махнуть кисточкой туши у ресниц и коснуться губ розовым бальзамом.

В гости не принято идти с пустыми руками, поэтому беру с собой печенье. Обуваясь, отворачиваюсь от Семенова — когда он так улыбается, скрыть ответную улыбку слишком сложно. Я ведь еще не простила его за дурацкое самоуправство. Основная проблема в том, что в отличие от вчерашней пули, сегодняшняя жертва была ненужной. И что будет, если Костя всё же потеряет работу?

Я не решаюсь говорить об этом вслух, но сидя рядом с ним за заднем сиденье такси, не выдерживаю, и интересуюсь:

— И всё-таки, кто для тебя теперь «семья»?

Хочется понимать, с кем именно сегодня предстоит встретиться, и готова ли я вообще к этой встрече. Семенов легко раскрывает интригу:

— С некоторых пор, моя семья — Аниса, Савка и Князев. Странная, но какая есть. Я ведь год назад и о такой даже не мечтал, а они появились в моей жизни сами по себе, и теперь нужны мне, а я нужен им. Мне этого достаточно.

Странно, что я не вспомнила о них. У каждого из нас есть определенное количество ячеек, которые могут занять те, кому мы по-настоящему доверяем. Семенов только что признался, что это количество для него — предел. А найдется ли мне рядом с ним место?

За окном такси пролетают пустые улицы. В преддверии праздника город похож на постапокалиптический, но вся жизнь сейчас сконцентрирована в светящихся квадратиках окон. За ними мигают гирлянды и сияют верхушки елок. За ними те, для для кого семья — нечто классически правильное, готовятся встречать Новый год. Раньше всё это казалось иллюзией. Я ведь не понаслышке знаю, что такие застолья иногда заканчиваются трагедиями и осмотрами места происшествия. Теперь понимаю: всё может закончиться трагедией. И меня впервые так манит чужой уют — эта идеально красивая картинка, как в соцсетях или на открытках.

Князевы живут в новой части города, на верхнем этаже сияющей высотки. Дверь открывает Аниса и при виде меня на её лице за несколько секунд сменяется десяток разных эмоций. Пожалуй, приехать стоило только ради этого. Но перестав смотреть на ее лицо, я замечаю то, на что каким-то непонятным образом не обратила внимания раньше. Облегающее платье цвета фуксии слишком явно подчеркивает немалый срок беременности, который Князева до этого умело скрывала жакетами оверсайз.

Но даже это не так неожиданно, как те чувства, которые я сама испытываю от этой новости. Ребра сжимаются, словно их сдавило узким корсетом. Я опускаю взгляд и до боли кусаю щеку изнутри. Аниса ведь — Костина бывшая. В отличие от меня, она часть его семьи и всегда ею останется. Как он относится к новости о ее беременности?