Love and War — Fleurie

Окровавленную белую майку под рубашкой тоже приходится снять. В аптечке нашлись перекись, бинты и мазь. И пока я обрабатываю рану, стараясь не думать об упругой коже и выпуклых мышцах под моими пальцами, Костя умудряется невозмутимо есть.

Семенов всё ещё носит мой кулон. Не снял, даже после того, как я высказала ему свой план никогда больше не видеть его улыбающуюся физиономию. Забыл? Или он что-то для него значит? Даня, успевший поужинать на корпоративе отдела, пьет уже вторую чашку американо:

— Может Крылов об этом доложит? — предлагает он, когда мы приходим к выводу, что организаторскую роль Гевельса нужно придать огласке на селекторном совещании.

Это будет оригинальным способом вывести его на чистую воду. Макс и без того должен занервничать после того, как нас с Семеновым не убили, а исполнители так и не вышли на связь.

— Не нужно втягивать Крылова, — вступается Костя за руководителя комитета. — У него и так контракт кончается и продление под вопросом.

Никто из нас не произносит вслух, но то, что дальнейшая работа для рассекретившего Гевельса человека будет под вопросом, ясно без слов. Разумеется, об открытом увольнении никто не говорит, но система любит лишь тех, кто беспрекословно подчиняется ее воле, а тех, кто создает проблемы — перемалывает и выбрасывает за ненадобностью. Было бы желание, а предлог для недовольства начальства всегда найдется. Данил неуверенно предлагает:

— Могу я.

Это вряд ли. Осипов лучший следователь отдела — теперь уж точно. К тому же Даня недавно женился, а его сыну меньше года. Что будет, если основной кормилец семьи потеряет источник дохода?

— Не нужно. — Приложив к Костиной ране пропитанный мазью тампон, я принимаюсь ее перебинтовывать. Резкий травяной запах перебивает аромат осени, но мое обоняние научилось вычленять его отовсюду. Предлагаю: — Его имя назову я. Все знают, что я немного ненормальная. И вообще я дочь Малинина. Мне никто ничего не скажет. Что смотришь?

Чтобы смерить меня многозначительно-скептическим взглядом, Семенов даже есть перестает:

— Ты забыла добавить «последняя», — без улыбки объясняет он свое поведение. — Лучше я. К тому же, наше совещание раньше.

Может и так, но на завтрашнем селекторе полицейских все разговоры будут о Калмыкове, которого безопасники скорее всего тоже задержат ночью. Гевельс из комитета и назвать его имя на совещании должна я. К тому же Костя без работы и дня не проживет.

— Брось. Я всё равно подумываю об увольнении, а для тебя твой отдел слишком много значит.

Семенов мрачнеет, но молчит, не споря с очевидным. Даня ставит на журнальный столик пустую чашку и качает головой:

— Офигеть ты бесстрашная, конечно.

— Безрассудная, — хмуро поправляет Костя, но не переубеждает, и моё решение остается последним из высказанных.

Это лучший из вариантов. Я ведь уже сталкивалась с ситуацией, когда всё управление обсуждало меня и шепталось за спиной. Уже была «той самой, которая говорит сама с собой» и «которой место в психушке». Это интересный опыт, прививший мне определенную степень социопатии. Зато теперь мне не привыкать, и я не боюсь.

Допив следующую чашку кофе до половины, Даня всё же вызывает такси и уезжает. Жду, что Семенов последует его примеру, но Костя домой не торопится. Опустошает добрую половину принесенных официантом тарелок, расслабленно откидывается на диван и, закинув ногу на колено, наблюдает за моими перемещениями по гостиной.

Я планировала уехать, как только разговор закончится, но чем больше нахожусь в номере, тем сильнее сомневаюсь. Касаюсь тонкой ткани тюля, провожу ладонью по выпуклому узору обоев, оцениваю вид из окон на засыпающий город. Если останусь здесь в тишине и одиночестве, сумею собрать осколки, которые искала:

— Ты тоже уедешь? — не оборачиваясь, прямо спрашиваю я у Семенова.

Все равно выяснять отношения сил нет. Мы обсудим сегодняшние события как-нибудь в другой раз, когда я перестану ощущать себя настолько опустошенной. Но Костя отвечает вопросом на вопрос:

— Ты бы этого хотела?

— Я хочу просто принять горячую ванну с лавандовой солью, — признаюсь я, а голос предает, когда я добавляю: — Ри говорила, что здесь такая есть.

Когда-то сестра обсуждала со мной за завтраком наполненность номеров. Воодушевлённая очередной учебой Арина мечтала создать в Меркурии такой уровень комфорта, чтобы переплюнуть зарубежных конкурентов. Я слушала вполуха, не придавая ее щебетанию большого значения. Ри считала, что ей достаточно, чтобы я просто сидела рядом, а она генерировала идеи. Поэтому я привычно думала о своём, а сейчас, все попытки воскресить тот разговор оказываются тщетными. Соль с лавандой — единственная запомнившаяся деталь, остальное сознание погрузило в зыбкий туман забвения.

— Лавандовая? — капризно кривится Семенов. — А другой нет?

Когда дело не касается работы, он снова максимально несерьезен. Но у меня нет настроения шутить:

— Не помню, чтобы я приглашала тебя присоединиться.

— Не приглашала? — Он с лукавой полуулыбкой поднимает бровь. — Ну так приглашай уже.

Но от мыслей о Ри мне отчего-то так больно, что я ухожу в ванную, оставив Семенова без ответа. Представить себе не могла, что присутствие сестры в Меркурии будет ощущаться так явно и сильно. Так, словно она только что была здесь, вышла всего на минуту и сейчас обязательно вернется.

Этот номер оформлен и наполнен так, словно она приготовила его лично для меня, учла мой вкус и пожелания. Дело не только в стиле, комфорте и цветовой гамме. В необъятной ванной есть куда больше того, что может понадобиться, начиная с той самой лавандовой соли, заканчивая мини-версиями косметики, к которой я привыкла.

В ящике под раковиной я нахожу аккуратно упакованные заколки, чтобы собрать волосы, но после традиционного уже падения в могилу хочется вымыть голову. Тем более шампунь и кондиционер здесь — те самые, которые мне подходят. Это кажется сумасшествием. Свиданием с той, кого больше года нет в живых.

— Откуда ты знала, что я приду? — шепчу я, глядя на отражение в зеркале, но шум льющейся воды заглушает слова.

Зажигаю пару свечей на бортике ванной и выключаю свет. Осторожно проверяю температуру воды — фиолетовой от соли. Скидываю на пол порванное платье, колготки, белье и погружаюсь в облако пены. Вода обнимает теплом. Пахнет лавандой. Белый пар поднимается к потолку и закрыв глаза, я представляю, как он уносит мои боль и тоску с собой. Глубоко дышу, вдыхая влажный горячий воздух. Успокаивающе щелкают, лопаясь, шарики мыльной пены.

Не знаю, сколько проходит времени, когда их тихое щелканье заглушает щелчок открываемой двери.

— Ладно, я согласен на лавандовую, — тихо произносит Семенов, появляясь на пороге ванной.

Свет от свечей неяркий, обманчивый, пена скрывает тело почти полностью, да и Костя уже видел меня без одежды. Все равно съеживаюсь, обнимая руками колени. Мне хотелось побыть одной, а не слушать очередные саркастические выпады:

— Зачем ты пришел?

— Я вообще-то с тобой сегодня в одной могиле лежал, — Семенов закрывает за собой дверь, чтобы не выпускать тепло. — И помыться хочу ничуть не меньше.

— У тебя плечо перевязано. Рану будет щипать от соли. — Я не свожу с Кости настороженного взгляда и готова найти миллион причин, чтобы отправить его обратно в гостиную.

Но именно сейчас, когда у меня есть миллион причин, чтобы его выгнать, у Семенова в запасе миллион причин остаться:

— Ты же перевяжешь еще раз? — Ответ ему не важен и поскольку окровавленная майка отправилась в мусорное ведро еще полчаса назад, Костя расстегивает ремень брюк. — Оказывается, ты очень приятно умеешь перевязывать раны, Мальвина.

Мне нечего возразить, и я молча смотрю, как брюки пополняют бесформенную гору одежды на полу. Когда туда же отправляются темные боксеры, на Семенове остается только бинт и идентичный моему кулон, а я так и не заставила себя отвернуться. Я ведь тоже уже видела его без одежды, но, наверное, успела забыть, какой он красивый, сильный и правильно сложенный. Знаю, что это не игра воображения от свечных огоньков. Костя правда такой, что я до боли закусываю губу, пока он, закрепляя произведенный эффект, нарочито медленно погружается в воду за моей спиной и ее уровень в ванной сразу поднимается больше, чем наполовину.

— Ты знал, что столкнешь меня в яму? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Ванна большая и места даже с учетом Костиных габаритов достаточно для обоих. — Поэтому накинул куртку?

— Скажем так: я допускал этот вариант. — Он вытягивает ноги по обе стороны от меня. — Не хотел, чтобы ты получила перелом или сотрясение и потом всю жизнь, как ты любишь, ставила мне это в вину.

Я-то считала, что Семенов, как и я, был занят переосмыслением приоритетов, а он просто старался избежать новой порции обвинений.

— То, что мы оба до сих пор живы, вообще ничем кроме везения, не объяснить, — ворчу я.

— Я вообще страшно везучий, — смеется Костя и пальцами массирует мне голову, с которой еще не смыт шампунь.

От нежных и приятных до мурашек движений мягкая пена стекает по шее и плечам. Я постепенно расслабляюсь и осоловело откидываюсь спиной на грудь Семенова. Выгонять его из ванной больше не хочется, и когда его ладони, вслед за пеной, перемещаются ниже и ласкают плечи и грудь, не протестую. Сама тянусь навстречу его движениям и мне нравится, как одновременно тяжелеет дыхание у нас обоих. В груди требовательно ноет. Тело вспоминает его прикосновения, привыкает снова. Закрываю глаза и подставляю голову под струю воды, чтобы позволить Семенову смыть шампунь.

— У тебя не было этой родинки. — Он осторожно обводит пальцами место на шее, которое еще месяц назад было клочком чистой кожи.

— Я знаю. Это Ринкина. — Тру пальцами глаза, не зная, щиплет их от пены или от слез. Никогда не сказала бы ему этого раньше, но сейчас настолько открыта и уязвима, что тихо произношу: — Я должна тебе кое в чём признаться, Семенов. Знаешь, что Ри сказала, прежде, чем уйти насовсем? Что ты обычный. Среднестатистический. И что нет в тебе ничего особенного…

Костя не воспринимает слова всерьез и явно не понимает, к чему я клоню. Может даже ждет очередных обвинений:

— Спасибо пожалуйста, Мальвина. Твои признания ещё хуже благодарностей, ты знала?

Его грудь под моей спиной ходит ходуном от смеха, но я не сдаюсь в своем желании донести до него смысл:

— Подожди. Это не всё. Она сказала, что один обычный человек может быть особенным для другого. — Ловлю его ладонь и сжимаю пальцы. Голос дрожит, когда я добавляю: — Ты — особенный для меня.

Семенов больше не смеется, отвечает тихо и веско:

— Ты тоже особенная для меня, Мальвина.

Огоньки свечей потрескивают от влажности, свет от них — дрожащий и мягкий. Хочется раствориться в этом ощущении. Совсем недавно казалось, что мой эмоциональный предел заполнен, но в нем внезапно находится место для желания, нежности и блаженства. Я поворачиваюсь к Семенову и устраиваюсь на его бедрах. Приближаюсь губами к его приоткрытым губам. Закрываю глаза. Выдыхаю:

— Только представь себе, что мы оба могли погибнуть, и того, что происходит сейчас не случилось бы.

Не жду ответа. Целую его глубоко и жадно, сминая оставшиеся между нами преграды. Скольжу по его бедрам, кожей ощущая, что наши желания сейчас совпадают. Я всё-таки сделала первый шаг, но Костя быстро перехватывает инициативу. Делая поцелуй еще более напористым, он проникает языком в мой рот, забивает все рецепторы своим вкусом.

Семенов отрывается от меня всего на секунду с коротким полушепотом-полустоном:

— Я не позволил бы этому случиться.

Его ладони с силой сжимают ягодицы, приподнимая меня и через мгновение я уже выгибаюсь и жадно хватаю ртом воздух, ощущая невероятно острое вторжение, где-то на грани боли и удовольствия. Резко открываю глаза, встречаясь с затуманенным взглядом голубых глаз. Плавлюсь от будоражащих и ярких эмоций. Приятная расслабленность исчезла, а нервные окончания устремились вниз, где он пульсирует во мне, твердый и обжигающе-горячий.

— Не отталкивай меня больше… — умоляю я шепотом, ощущая, что от переизбытка чувств готова расплакаться. — Не отталкивай, пожалуйста.

Костя крепко обхватывает ладонями мою талию — сам задает темп движений медленный, длинный, размеренный.

— Не буду… не смогу, — выдыхает он в мои губы, ласково проводит по ним языком, и снова целует.

Я бессильно хватаюсь за его плечи, и лишь когда левое непроизвольно дергается, а пальцы нащупывают размокший бинт, вспоминаю о Костиной ране. Уже через секунду мы оба забываем о ней снова, теряясь в ритме движений, который становится все быстрее и жестче. Я подстраиваюсь, поддаюсь, ловлю его. Все тело так мучительно и сладко напряжено, что сводит мышцы. Наши запахи смешались с ароматами лаванды и расплавленного воска, а в голове шумит, словно внутри плещутся морские волны.

Удовольствие тоже накатывает постепенно, волнами. Я теряю контроль, но Костя держит меня крепко и тяжело дышит. Воздуха недостаточно, и он слишком горячий. Лавандовая вода смешивается с потом, блестит на коже — у поцелуев снова соленый вкус. Костя хрипловато шепчет что-то жесткое, но я вообще перестаю соображать, отдавшись ритму его размашистых, ритмичных и сильных движений.

Воздух превратился в раскаленный свинец. В ванной настоящий шторм и вода переливается через край, заливая пол. Я кричу, выгибаюсь, ощущая, как дрожит позвоночник. Бессильно закидываю назад подбородок, закрываю глаза и полностью теряю себя. Тихомиров был неправ. Я чувствую себя по-настоящему живой — сейчас.

Все тело дрожит, сокращаются и пульсируют мышцы, а под закрытыми веками беспорядочно мелькают цветные огоньки. Я взрываюсь, рассыпаюсь на атомы, чтобы через мгновение собраться снова. Видеть концентрацию удовольствия в Костиной взгляде, когда он с коротким стоном догоняет меня парой резких движений.

Пока мир возвращается на круги своя, я ложусь на его часто вздымающуюся грудь. Воды в ванной почти не осталось. Бинт, которым я так старательно перевязывала Костину рану, размок и съехал — нужно будет перевязать заново, но чуть позже. Сейчас мышцы сладко ноют, и я расслабленно вожу кончиками пальцев по гладкой коже на его груди. Веду наощупь невидимые дорожки к шее и губам.

— Знаешь, лаванда очень даже ничего. Еще пара таких ванн, и я даже начну ее любить, — Произносит Костя, медленно, тягуче, целуя меня в висок.

Это всё Ри приготовила для меня. Дизайн. Лаванду. Косметику. Теперь я ощущаю ее необъяснимо-причастной к этому моменту. Сестры нет со мной уже год, но она всё равно рядом. Внезапно из тумана забвения появляется еще один маленький кусочек того забытого разговора, и я бормочу, не заботясь о том, поймет ли меня Семенов:

— Ри говорила, что мы должны сами создавать свое счастье и была права. Но она умудрялась создавать его и для меня. До сих пор. Мне так жаль, что я не могу сказать, как сильно за это ей благодарна… И как благодарна ей за тебя.

Костя какое-то время молчит, наверняка думая о чем-то своем. Его сердце, замедляя темп, бьется совсем близко от моего. У Семенова ведь достаточно своих собственных травм, чтобы еще и разбираться в моих. Но он понимает, а его ладонь ласково скользит по моей спине к пояснице.

— Мне до сих пор кажется, что те, кого мы теряем, приглядывают за нами сверху, помогают. Только так можно это пережить. Я не устаю благодарить их за помощь, а своё везение объясняю не иначе, как их покровительством.

Я тяжело вздыхаю. Везение. Как же всё-таки они с Ариной похожи. Ри тоже любила говорить, что страшно везучая.

Так и было. Пока однажды полоса ее везения не оборвалась слишком резко.