Seven Nation Army — Power-Haus, Duomo

Семенов поднимается первым и несмотря на разорванную ткань рубашки и темное пятно, расплывшееся на левом плече, помогает выбраться мне. Он и правда ранен, но, кажется, не смертельно. Удостоверившись в этом, я тут же накидываюсь на Осипова.

— Это всё время был ты⁈

Как он мог столько времени притворяться? Вместо того, чтобы завидовать его актерскому таланту, воскрешаю в памяти навыки угроз, потому что готова прямо сейчас ими воспользоваться.

— Что? — Данил удивленно округляет глаза и на всякий случай пятится назад.

— Я ведь только тебе рассказала!

Семенова в расчет не беру. Времена, когда я автоматически подозревала его во всех смертных грехах, остались в прошлом. Наши отношения за последние несколько недель сильно эволюционировали, а прошедший час изменил их до неузнаваемости. Их пока сложно охарактеризовать одним словом, но теперь я считаю, что Костя априори на моей стороне. Он осторожно касается моего плеча, и огонь ярости, готовый разгореться, затихает с шипением и дымом:

— Тш-ш-ш-ш, Мальвина. Давай сначала во всем разберемся.

Он спокоен. Мышцы еще помнят напряжение, от которого натягивались и звенели, но сейчас ощущение опасности отступило — Семенов понял это первым. Я замираю. Прижимаюсь спиной к его груди и тоже немного успокаиваюсь. Адреналин перестает стучать в висках, замедляется сердцебиение.

Сознание, успевшее на какое-то время сузиться до узкой ямы в земле, меня и Семенова, жадно впитывает новые детали — черно-белые. Снег закончился и на его рыхлом белом покрывале теперь лежат черные силуэты. Черные деревья. Черные пистолеты. Кровь в лунном свете тоже кажется черной. Вокруг деловито снуют люди, в большинстве своем незнакомые, но среди них я замечаю Мищенко и Родионова. Начинаю сомневаться в обвинениях, которые уже сформулировала для Осипова.

Поняв, что драка и угрозы отменяются, Данил снова подходит ближе — не хочет, чтобы наш разговор слышали посторонние:

— Твой телефон прослушивали. Впрочем, как и мой. Я тоже вел расследование параллельно с тобой и Гевельсом.

— И к чему пришел? — интересуется Семенов.

— Расскажу, только не здесь, — обещает Даня, окидывая взглядом царящую вокруг суматоху. — Краевой отдел собственной безопасности уже создал межведомственную группу. Расследованием будут заниматься они. Так что мы можем ехать.

Пока Данил разговаривает с Костей, рассеянно оглядываюсь. Ни тела на снегу, ни кровь, ни слова Осипова не производят того впечатления, которое должны. Во мне нет ни жалости, ни эмпатии — лишь усталость и апатия, как на очередном осмотре места происшествия, причем чужом. У всех есть эмоциональный и физический предел, когда чувства переливаются через край и испытать больше уже нельзя. Я, кажется, своего достигла.

Сейчас бы принять теплую ванну, завернуться с головой в одеяло и спать долго-долго. Тридцать первое декабря уже наступило — день теоретически нерабочий, но в следственном комитете нет нерабочих дней. Я уже планирую отпроситься у Крылова сразу после селекторного совещания и как медведь, впасть в спячку до следующего года.

Приходится дать короткие объяснения нашим спасителям, но проблема в том, что мы и сами почти ничего не знаем, кроме того, что от нас хотели избавиться как от ненужных свидетелей нападения на Богачева. Оставшиеся в живых вестники расскажут им куда больше, если захотят. Взгляд лениво ищет среди черных тел на снегу Влада Барышникова, но не находит.

— Что с Богачевым? — шепотом спрашиваю я у Данила, пока один из безопасников записывает мои показания в протокол опроса. — Я думала ты поедешь к нему.

Осипов склоняется к моему уху.

— К нему выехал Пашка. Скорую тоже он вызвал. Арсений госпитализирован в тяжелом состоянии. Повреждений много. Сотрясение, переломы. Сейчас решают вопрос о том, чтобы доставить его в краевую больницу.

Хорошо, что есть надежда. В чём бы ни был виноват Богачев, с ним поступили несправедливо и смерти он не заслужил. А я всё ещё хочу спросить у него об Арине. Он — еще одна ниточка, связывающая меня с ней и лишний упрек в том, как сильно мы отдалились друг от друга перед ее гибелью. С Арсением ее связывало не просто шапочное знакомство — нечто большее.

Мне ничего не стоило спросить сестру об этом, пока она была жива, а ей — рассказать. Но ни одна из нас этого не сделала. Кажется дурацкой иронией судьбы, что тогда меня больше волновали сроки по делам, допросы и происшествия, а сейчас я вынуждена собирать прошлое из осколков. Так Кай из Снежной Королевы собирал слово «вечность». Так я собираю наше «сейчас и всегда».

Хорошо, что мой эмоциональный предел достигнут, иначе я бы расплакалась. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я возвращаюсь к разговору:

— Почему Пашка, а не ты?

— Давай я тебе потом расскажу? — отвечает Даня вопросом на вопрос, и я киваю.

Семенов уже дал объяснения, рассказал обо всем, что нам удалось выяснить и освободился, но ждет меня. Наблюдаю издалека, как он говорит с Родионовым и Мищенко. Оказывается, это они отследили наше местоположение и вовремя сообщили в отдел собственной безопасности. После того, как мы узнали, что к преступлениям причастны правоохранители, Костя предусмотрел такое развитие событий. У него не было плана Б, но был в рукаве козырь.

Он снова накинул куртку на плечи, и рану не рассмотреть. Запоздало сопоставляя факты, я понимаю, когда именно он схватил эту пулю. В момент, когда толкал меня в яму. И если бы он этого не сделал, пуля наверняка была бы моей.

Я за последние часы многое переосмыслила и сейчас осторожно укладываю новые умозаключения в голове. О том, что так, как Косте я доверяла когда-то только Ри. О том, что этот человек, оказывается, мог не задумываясь не только убить меня и ради меня, но и умереть за меня мог. О том, что ни первый, ни второй, ни третий вариант меня не устраивает. Интересно, о чем думал сам Семенов, когда копал могилу для нас обоих? Кажется, ни о чем. Сейчас он выглядит усталым и привычно-несерьезным.

— Можете ехать, — сухо разрешает безопасник, когда я ставлю под текстом объяснения подпись.

Просто ехать? И жить, как ни в чем ни бывало, понятия не имея, кто на самом деле мой враг, а кто — друг? Подозревать каждого, как Гевельс? Так с ума сойти можно. Я спрашиваю:

— А дальше?

Только что мир вертелся с бешеной скоростью: убийства, угрозы, перестрелки, а теперь остановился так внезапно, что сознание отказывается в это верить. Искать правоохранителей-отступников теперь будет новая следственная группа. Они же осмотрят место происшествия и допросят оставшихся вестников. Выйдут на организаторов. Скорее всего, дела по разбоям они тоже заберут, а мне, получается, незачем здесь оставаться?

У безопасника нет ответа на мой вопрос, и он пожимает плечами и бросает короткое:

— Работайте.

К главной дороге меня, Даню и Семенова отвозят, но Камри оказывается не на ходу — помяты капот и передний бампер, на крыше царапина от пули — глубокая и длинная. Вторая попала в правое заднее колесо и теперь оно полностью спущено. Искать эвакуатор ночью — гиблое дело, и Костя вызывает такси.

Откладывать разговор о произошедшем не хочется, несмотря на усталость. Нужно понять, к каким выводам пришел Осипов в своем расследовании.

— В отдел? — предлагаю я, но Даня хмурится:

— Лучше не стоит. Нет у меня уверенности, что о нашем разговоре не узнают.

Как же мне надоела эта необходимость постоянно прятаться! Словно это мы на самом деле — преступники. Семенова последняя фраза тоже не приводит в восторг:

— Возле нашего дома не только прослушка, но и наружка, — с усмешкой сообщает он. — Да и вообще велика вероятность, что за нами теперь станут наблюдать и правоохранители, и безопасники.

Этого тоже нельзя исключать, а поговорить хочется без лишних ушей. Догадка возникает в голове внезапно и, не успев толком ее обдумать, я говорю водителю такси нужный адрес. Объясняю спутникам:

— Там точно не будут.

Даже странно, как эта гениальная идея раньше в голову не пришла. Ведь есть в этом городе место, в безопасности которого я изначально была уверена. От поездки туда меня останавливали внутренние блоки, словно на входе кто-то поставил для меня одной знак «не влезай — убьет». Но раз уж эмоциональный предел достигнут, я не расплачусь от боли, при виде места, в которое Ри вложила частичку своей души. К тому же, я сегодня переосмыслила кое-что. Теперь мне нужны эти частички, чтобы собрать из них верные слова и снять с души тяжеленный груз.

Даня садится рядом с водителем, а мы с Костей устраиваемся сзади. До города минут двадцать, и я откидываю голову назад, чтобы шею и плечи перестало ломить от усталости. Закрываю глаза. Наши руки лежат на сиденье совсем рядом, я чувствую кожей тепло от пальцев Семенова, но не решаюсь тянуться к нему. Когда опасность миновала и смерть никому из нас больше не грозит, мы снова держим дистанцию. Пусть так.

Мне удается погрузиться в полудрему, когда такси останавливается на большой ярко-освещенной парковке, но выбравшись из теплого салона на ночной мороз быстро прихожу в себя. Ни Семенов, ни Даня не торопят, когда я почти минуту стою, уставившись на светящуюся вывеску над крыльцом Меркурия. Слишком долго я предпочитала обходить это место стороной.

У стойки ресепшн тоже на какое-то время застываю. Боюсь, что администратор станет смотреть на меня, как на приведение, но она, кажется новенькая, или не была знакома с Ариной. Пока девушка изображает вежливый интерес, я изображаю невозмутимость:

— Доброй ночи. Я Алина Малинина. Для меня должен быть забронирован номер.

Интересно, правду ли сказал Олег. Но даже если номер не забронирован, для меня в любом случае найдется свободный. Девушка только что едва сдерживала сонные зевки, но услышав и фамилию, оживляется:

— Для вас забронирован президентский люкс. Я сейчас провожу.

Значит, Фомин не солгал. Он и правда надеялся, что я перееду сюда из квартиры. Это был очень трогательный жест. Хотя, теперь ему наверняка доложат о том, что я приезжала не одна, а привела с собой мужчину. Двух. Но на фоне остального произошедшего, меня перестает волновать, что Олег обо мне подумает.

Мы молча поднимаемся на верхний этаж, входим в номер прямо напротив лифта. Щуримся от яркого света после полутьмы коридора.

— Могу я еще что-то предложить? — Улыбается администратор.

Мужчины отказываются, а я обвожу взглядом просторное помещение гостиной с диваном, журнальным столом, баром, огромным телевизором на одной стене и витражным окном на другой. В спальню, ванную и кабинет ведут одинаковые двери. Стиль очень минималистичный, но уютный, в серых и бледно-голубых тонах — я узнаю в нем Ри. Прошу у администратора, пока она не ушла:

— Можете заказать что-нибудь перекусить?

— В ресторане отеля новогодние корпоративы и кухня еще работает, а в номере есть меню. Желаете выбрать сейчас?

— Выберите на свое усмотрение, — просит Семенов, желая поскорей от нее отделаться.

Он не единственный, кого терзает любопытство, но мое несколько притупилось. Кажется, что бы я ни узнала — вряд ли сумею удивиться по-настоящему. Эмоциональный предел переполнен доверху.

Сложно определить, чем является еда после полуночи — поздним ужином или ранним завтраком. Не дожидаясь официанта из ресторана, Семенов снимает куртку и собирается усесться на диване в гостиной, но я останавливаю. Звоню администратору, надеясь, что она успела вернуться за стойку и прошу принести аптечку. Подхожу к Косте, пытаясь повторно оценить серьезность раны, но кровь полностью пропитала ткань, вспоротую пулей вместе с кожей. Хмурясь, бормочу:

— Снимай рубашку.

— Вот так сразу? Без прелюдий? — смеется он и Осипов разделяет веселье.

Сама тянусь к пуговицам и беззлобно бросаю:

— Дураки.

Костя не сопротивляется, но и помогать не спешит. А когда я принимаюсь расстегивать его рубашку, смех прекращается. О нас и без того достаточно сплетничают в отделе. Тороплю с интересом наблюдающего за нами Осипова:

— Дань, ты со своим рассказом решил ждать до утра?

— Не решил, — он задумчиво жуёт губу. — Но рассказывать-то особо нечего, кроме того, что почти одновременно с твоим звонком мне, Гевельсу тоже кто-то позвонил. Он ушел разговаривать в кабинет, и конец беседы случайно услышал Тетерин. Макс сказал «нельзя позволить ей понять кто они» и «лучше устраните обоих».

— Гевельс? — переспрашиваю я, но удивление быстро сменяется пониманием.

Это и есть недостающая ниточка. Когда она вплетена в узор из остальных доказательств, он становится четким и правильным. Макс настаивал на виновности МИГ с самого начала, даже не имея доказательств. Макс всегда был заодно с Барышниковым. Макс единственный верил показаниям засекреченного свидетеля о причастности Куприна. Теперь я начинаю сомневаться, что этот свидетель вообще существовал, а от новой догадки по позвоночнику пробегает неприятный холодок. Макс знал о том, что я вышла на след Кузина. Бли-и-и-ин. Эмоциональный предел переполнен, но место для негодования в нем находится.

— Гевельс, — эхом повторяет Семенов, впервые правильно выговорив его фамилию.

И судя по мрачной, не затронувшей глаз усмешке, Костя тоже совсем не удивлен.