Lacrimosa — Trailerized Wall of Noise

Преступник преступнику рознь. Вестники апокалипсиса — теперь их не пять, а целых семь — совершенно не чета Тихомирову. Валя, несмотря на явную склонность к социопатии, был вежливым и предлагал чай. Не будь он виновен в гибели Ри и не реши сделать меня своей третьей жертвой, его можно было бы вешать на доску почета с табличкой «образцовый убийца».

Эти семеро не церемонятся, не вступают в долгие беседы, не смотрят в глаза и не объясняют причин происходящего. Не прикажи Семенов молчать, я бы даже возмутилась и отругала их за полное несоответствие детективным канонам. Все ведь знают, что в самом финале, при эпической встрече с сыщиком (в нашем случае — с двумя) злодей (в нашем случае — семеро) обязательно должен раскрыть мотивы своих поступков. Потом уже, кровожадно хохоча — предпринять попытку убийства. Дальше все зависит от того, кому в детективе положен хэппиэнд. Но мы ведь с Костей уже знаем, что хорошего конца у наших отношений априори не предусмотрено?

— Копай, — произносит один из вестников и вручает Семенову лопату, которую только что достал из багажника.

Не трудно догадаться о причине и последствиях этого распоряжения. Я думала, так только в кино бывает. Там еще обязательно должно звучать слово «могила», но его никто не произносит. Я уже была в могиле не так давно. Не понравилось, никому не рекомендую.

Всё как-то неправильно. Мы, оказывается, вовсе не главные герои. Мы — те самые ненужные свидетели, которых положено «убрать», чтобы о преступлениях никто не узнал. Проблема в том, что мы и сами толком ничего не знаем. Но обязательно докопались бы до правды. Вместе. Позже. Только позже у нас не будет. Есть сейчас, а вероятность развития ситуации по третьему варианту становится реальней с каждой секундой.

Наши противники отличаются только ростом и телосложением. Всё остальное: форма, ботинки, маски и оружие делает их абсолютно одинаковыми и похожими на человечков из конструктора Лего. Из-за этого сложно сказать, кто из них главный, да и вообще понять, кто за что ответственен. Вестники действуют слаженно и четко, как единый организм. Это наводит на определенные мысли, озвучивать которые не хочется. Кажется: произнесу, значит смирюсь с неприятной и пугающей правдой.

— Ребят, может не надо? — Костя с явным скепсисом вертит лопату в руках.

Она небольшая, складная, походная. Точно такая же, кажется, есть у него самого в багажнике Камри, но вестникам об этом лучше не сообщать — решат еще, что с двумя лопатами можно будет ускорить процесс, а это не в наших интересах. Не похоже, что Семенов напуган. Скорее, тянет время. Прикидывает реально ли отбиться лопатой от семерых противников с пистолетами. Или умело разыгрывает невозмутимость. Его актерский талант куда выше моего.

— Это не обсуждается. — Обрывает один из вестников Костины сомнения, и чтобы отбить у него желание вступать в полемику, щелкает затвором пистолета. Лениво направляет его в нашу сторону. Бросает отрывисто: — Резче давай!

Костя молча и осторожно обходит меня сбоку, а копать начинает так, чтобы самому всегда находиться между мной и предположительной траекторией полета пули. Я разгадала этот маневр слишком легко, а значит вестники тоже поняли. Но Семенов не собирается скрывать своих намерений меня защитить:

— Мальвину-то за что? Может ее хотя бы отпустите?

Казалось, что земля мерзлая и выкопать в ней яму будет невозможно, но здесь, под елями, грунт отчего-то рыхлый и мягкий. Просто припорошенный снегом. Разве что сеть корней Косте то и дело приходится рубить краем лопаты. Один из вестников скрещивает руки на груди и кивает на меня:

— Видели мы Мальвину в работе. И скорее отпустим тебя, чем ее.

Для того, чтобы понять смысл дополнительные уточнения не нужны. Нам противостоят не просто сотрудники СОБР, а те самые сотрудники, с которыми я уже работала. Мир оказался до обидного тесен.

— Обыск? — без труда угадываю я.

— И мы, представь себе, теперь знаем благодаря кому он был таким бессмысленным. — Этот вестник отличается от других сигаретой, которую с начала разговора вертит в обтянутых перчатками пальцах. Он закуривает и добавляет, обращаясь к Косте: — Так что тебя тоже никто не отпустит, не рассчитывай. Копай быстрей.

Лес тихий. Шумят моторы машин и негромко переговариваются вестники. Снег продолжает сыпать с темного неба. Деревья стеной защищают от ветра и мне почти не холодно. Семенов продолжает копать, а я — смотреть на него так, словно вижу в последний раз. Хотя, почему словно? Вполне возможно, что и правда, в последний.

Только сейчас окончательно осознаю, что нас вот-вот убьют — глупо и обидно. И ведь не сбежишь уже — тотчас догонит пуля в спину. Может попробовать? Все равно ведь ничего не теряем? Только вряд ли я смогу — в неудобной обуви. Семенов прекрасно это понимает и точно не станет бежать один. У него, как обычно, нет плана Б, а план А закончится для нас строкой «жили они недолго, несчастливо, но умерли в один день».

— Страшно, — шепчу я Косте, чтобы вестники не слышали, а изо рта в холодный воздух устремляется облачко пара.

Признаваться ему в слабости впервые не стыдно. Все познается в сравнении и в сравнении с сегодняшним наша вчерашняя ссора выглядит ерундой. Стоило наплевать и на гордость, и на принципы, и на тараканов в голове Семенова. Вчера мы еще могли быть счастливы, но по собственной глупости не захотели. Хочется произнести это вслух, но не при посторонних.

— Мы выберемся отсюда, Мальвина, я тебе обещаю. — Костя выпрямляется, чтобы вытереть выступивший на лбу пот. Усмешка трогает его губы всего на секунду — только для меня. — А ты пообещай, что снова позволишь мне себя успокоить.

От этих слов теплеет в солнечном сплетении, и я неосознанно касаюсь ладонью места, где спрятан под пальто и платьем парный кулон. Сейчас и всегда. Семенов понимает меня. Слова не нужны. Достаточно коротких взглядов, которые мы украдкой бросаем друг на друга.

Пахнет хвоей, землей и морозной свежестью. Снег оседает на ветках белой шубой. Голубой лунный свет смешался с желтым светом фар. Изредка нарушает ночную тишину посвистывание какой-то птицы. Звук чистый-чистый, чем-то похожий на автомобильную сигнализацию: тью-тью-тью. Вестники общаются негромко, почти не обращая на нас внимания. Лишь тот, что с пистолетом, следит, чтобы Семенов ни на минуту не прекращал работу.

Проходит еще несколько минут, и Костя выпрямляется. Потягивается, разминая затекшую от работы спину. Всматривается в темноту леса. А я опускаю взгляд в глубокую яму, которой вскоре предстоит стать нашей могилой. Не могу не признать стараний Семенова — мы действительно в нее поместимся, может даже место останется. Обнимаю себя за плечи. Стараюсь не представлять, кто когда и как нас обнаружит и что подумает. Мне, скорее всего, будет уже всё равно.

Костя снимает куртку и с шуршанием накидывает на меня. Мороз почти перестал ощущаться. Ладони, пожалуй, замерзли и пальцы ног, но этот дискомфорт почти несущественен. Словно мозг уже отдал телу команду остывать, не дожидаясь смерти.

— Мне не холодно. — Пытаюсь вернуть куртку Косте, но он закатывает рукава рубашки и качает головой.

— Накинь, пожалуйста, Мальвина. Я настаиваю.

Решаю не спорить. Если Семенову важно, чтобы меня убили именно в его куртке — пусть будет так. В конце концов, от нее пахнет осенью. Именно этот аромат заглушит запах крови и смерти, когда придет время. Пусть. Он прав. Так гораздо лучше.

К сожалению, то, что яма стала достаточно глубокой замечаю не только я. Вестник с пистолетом подходит ближе, заглядывает внутрь и резюмирует:

— Хватит.

Это слово само по себе короткое, как выстрел. От него оживляются остальные шестеро в черном и синхронным до мурашек движением достают пистолеты. От него хмурится Семенов, а меня, осознание скорой смерти захлестывает внезапной волной неконтролируемой паники.

Что, вот прямо сейчас уже? Кто из нас будет первым? Сколько выстрелов понадобится для каждого? Я умру сразу или буду перед этим истекать кровью? Папе придется пережить опознание второй дочери или служебного удостоверения и кулона будет достаточно? Бли-и-и-ин. Я не готова. Семенов, кажется, тоже.

— А последнее желание? — Он резким движением втыкает лопату кромкой в гору земли рядом с ямой.

Оказалось, не одну меня терзает несоответствие процедуры нашей смерти правилам и традициям. Но про желание я как-то не подумала. А что я могла бы загадать? Короткий звонок отцу с извинениями? Или Данилу? Я не хочу умереть, так и не узнав, виновен Осипов или нет.

— Какое еще желание? — злобно переспрашивает тот из вестников, что первым передернул затвор пистолета и стремится закончить с нами поскорее.

Но остальные отчего-то замерли, а Семенову, оказывается, не нужно долго раздумывать над своим желанием:

— Пусть Мальвина меня поцелует! — нахально заявляет он.

У его несерьезности должен быть какой-нибудь предел. Нас же убьют сейчас! Паника мгновенно сменяется возмущением и холодный воздух с резким вдохом врывается в легкие. Выказать ему хочется настолько много, что слова, торопясь наружу, сталкиваются в горле и врезавшись друг в друга, как машины в дорожной пробке, не пропускают ни одного. Получается только прошипеть:

— Семенов, ты в своем уме⁈

Почему эта во всех отношениях замечательная мысль не могла посетить его, скажем, вчера? Позавчера? Неделю назад? Когда он вел себя так, словно целовать меня не согласится даже под пытками! Лучше бы снова накатила паника, потому что, если Костя не перестанет вызывающе на меня смотреть и улыбаться, клянусь, я сейчас сама его придушу, наплевав на детективные каноны и планы вестников!

— Конечно нет, — усмехается он так беспечно, словно на фоне происходящей несправедливости и правда сошел с ума.

— Хватит! — рявкает вестник, который до этого не произнес ни слова, и я не могу избавиться от ощущения, что где-то уже слышала его голос.

И ведь правда слышала. А рост и длинна ног, обтянутых черной униформой, вызывают ассоциации с циркулем. Барышников. Это же было до глупости очевидно. Я должна была догадаться еще тогда, когда он принес лживые показания свидетеля. Что же, хоть что-то стало понятнее в последний момент. Можно было бы патетично воскликнуть «и ты, Влад?[1]», но для этого слишком поздно.

За мгновение до того, как он нажимает на спусковой крючок пистолета, совсем рядом снова весело насвистывает ночная птичка: тью-тью-тью, как напоминание о том, что через секунду мир продолжит существовать, но уже без нас с Семеновым. А потом всё смешивается: удар; короткий полет; свист первой пули; крики и мат.

Лежа на спине, я даже ловлю ощущение дежавю. Не так давно я уже падала в могилу и лежала точно так же. Из прошлой Семенов вытащил меня, а в эту толкнул. К счастью, эта — не настолько глубокая и мягкая форменная куртка сделала падение почти безболезненным. Да и в прошлый раз надо мной шумели осенние деревья, а сейчас сыпет снегом беззвездное ночное небо. Недолго, правда.

Спустя секунду на меня, едва успев выставить вперед руки, обрушивается Семенов, оказавшийся страшно тяжелым. Он осторожно переносит вес на локти, устраиваясь поудобнее. Ощущая кожей его теплое дыхание, я улыбаюсь: мы живы. Оба. По крайней мере, пока. Теперь не видно ни неба, ни снежинок, зато виден блеск Костиных глаз в полумраке.

Наверху всё ещё кричат и стреляют. Там творится полноценный апокалипсис, причины и смысл которого пока не совсем ясны. Костя своей широкой спиной полностью отгораживает меня от него. Я быстро привыкаю к тяжести его тела, она даже кажется приятной — как вес теплого, пахнущего осенью, одеяла. И пока губы Семенова снова в нескольких сантиметрах от моих, на всё остальное становится плевать.

— А сейчас? — горячо выдыхает он. Не дожидаясь, пока Костя снова вспомнит о страхах и принципах, я закрываю глаза, и сама за плечи притягиваю его к себе.

Через мгновение крики и грохот перестрелки заглушает шумное дыхание и биение сердца. Мы ждали этого поцелуя целую вечность. Не имеет значения ни время, ни место, ни то, что минуту назад мы оба могли погибнуть. А возможно всё-таки погибнем еще через минуту. Костя слишком нужен сейчас, чтобы меня волновали такие мелочи, а я слишком нужна ему. Мы тонем в этом поцелуе, как в море, захлебываемся им и какое-то время кажется, что пройдет вечность, прежде чем я снова смогу мыслить трезво, и сумею от него оторваться.

Еще никого и никогда мне не хотелось целовать так жадно, неистово и отчаянно. Впиваться зубами в губы. Проникать языком в полураскрытый рот. Судорожно стискивать его плечи, словно если я отпущу, Костя способен раствориться в воздухе. Меня пугает сила этих незнакомых эмоций, но не настолько, чтобы заставить отказаться от него. И все же, ощутив, что ткань рубашки под пальцами влажная и горячая, моментально трезвею:

— Семенов, ты ранен?

Не отрываясь от поцелуя, он отвечает что-то явно-отрицательное, но совершенно нечленораздельное.

— У тебя кровь! — дрожащим голосом настаиваю я.

— Царапина, — нехотя отмахивается он и снова тянется к моим губам.

Все супергерои так отвечают. Так положено и даже, наверное, в каком-нибудь супергеройском кодексе написано, что к категории «царапина» относятся случаи, когда оторвало ногу, руку, голову (нужное подчеркнуть). Поэтому спокойнее не становится.

Он всё же ранен. Но если бы ранение было серьезным, Семенов не целовал бы меня так горячо и сладко, поэтому я быстро сдаюсь. Еще немного. Хотя бы минутку, а потом…

Мы не сразу замечаем, как стихает шум перестрелки. А отвлекаемся друг от друга лишь после четырехкратного тактичного покашливания и ироничного вопроса:

— Мы все тут вам не мешаем?

Осипов. Значит, это всё-таки устроил он.

[1] Отсылка к фразе «И ты, Брут?» — крылатому выражению, означающему горькое удивление предательством. Считается последними словами Юлия Цезаря при виде убийцы Марка Брута, но популярность благодаря трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь» (1599)