Release the Monster — The Y Anton Ray

Князев не солгал. Заместитель прокурора, выслушав доказательства Анисы, не находит доводов в защиту моей позиции. И даже тот факт, что все, от конвоя до судьи смотрят на меня как на идиотку, не просто не трогает, а даже радует. Куприну назначают домашний арест, но что значит домашний арест для того, кто сам себя много лет назад запер в квартире, чтобы не встречаться с женщиной, которую по-настоящему любил? Не факт, что Василий заметит существенную разницу. Сам он не выглядит недовольным, а Аниса просит меня об одолжении:

— Можешь докинуть Василия Ивановича домой? Должна была я, но у меня следующий процесс, о котором я вспомнила только что.

Даже странно, как чопорный Князев, умудряющийся даже замечания по делам располагать в алфавитном порядке, женился на этой фурии, у которой семь пятниц на неделе. Прежде чем ответить, смотрю на Куприна, а он — на меня и наши лица выражают одинаково-скептическое отношение к перспективе такой поездки. Заметив этот красноречивый обмен взглядами, Князева предлагает:

— Или мне Семенову позвонить?

— Не нужно. — Поджав губы, я убираю в папку копию судебного решения. — Мне все равно по пути.

Не хочу, чтобы Аниса звонила Косте, хотя она безусловно имеет на это право. У них общий ребенок в конце концов. Все равно мне это не нравится, и я стараюсь не думать о причинах. А когда Князева подмигивает на прощание, начинает казаться, что эта манипуляторша в розовом жакете прекрасно знала, что едва упомянет Семенова, я без раздумий соглашусь на все что угодно.

Когда-то я раскусывала такие хитрости на ходу и оборачивала против манипуляторов. Я говорила Рине, что сильные чувства делают людей уязвимыми. Любые. Дружба заставляет считаться с чужими интересами. Страх парализует реакцию. Ненависть искажает восприятие мира. Любопытство заставляет игнорировать риски. Зависть вредит самооценке. Восторг мешает критическому мышлению. То, что я чувствую к Семенову — куда сложней, сильней и опасней. Оно тоже делает меня уязвимой. В машину сажусь мрачнее тучи. Зато Куприну моя мрачность поднимает настроение:

— Не ожидал, что ты вдруг решишь встать на мою сторону. — Василий садится на заднее сиденье, словно я его штатный водитель, а может просто не привык к любопытным взглядам и хочет поскорей спрятаться за тонированными стеклами.

— Не благодарите. — Кривлю губы в привычной ухмылке. — Я всё та же избалованная дрянь, а сторона, на которую я встала — не ваша.

Это сторона Семенова, а мы оба, как выяснилось, к нему небезразличны. Куприн, без труда понял то, что я не озвучила вслух, усмехается:

— И не собирался.

Дальше едем молча. Говоря о том, что ехать на Свиридова десять мне по пути, я сильно преувеличила. Приходится делать круг через несколько улиц и даже встать в дорожную пробку из-за глупо столкнувшихся в друг с другом машин.

— Он ведь отказался от вашей помощи, — ни с того ни с сего вспоминаю я, пытаясь высмотреть впереди конец затора. Мне не требуется упоминать имя для того, чтобы Василий понял, о ком речь. — Как отношения изменились до такой степени, что он слил мой обыск, чтобы выгородить вас?

Куприн ведь рассказал мне только то, о чем Костя напрямую попросил. Остальное посчитал несущественным и легко может отказаться. Но он, кажется, всё же благодарен за то, что я безропотно везу его домой:

— А от помощи Костя до сих пор отказывается. — Василий невозмутимо отворачивается к окну, словно авария волнует его куда больше нашего разговора. — Я думал, он и не заметил, что в его детском доме поменялось питание, финансовое обеспечение, возможность выбирать спортивные секции. Но когда пришло время поступать в вуз, директор, с моей подачи, предложил ему выбрать любой и сказал, что его учеба будет полностью оплачена. Угадай, что он выбрал?

Угадывать нет нужды. Я и без того знаю, что упрямый Семенов выбрал ведомственный институт МВД и специальность оперуполномоченного. По собственному желанию или назло Куприну, в котором легко разгадал своего неизвестного благодетеля? Зная Костю, второй вариант наиболее вероятен.

— И вы всё это время не общались? — уточняю я, обруливая столкнувшиеся машины по обледенелой обочине.

— Нет. Я просто наблюдал издали и помогал, когда мог, а Костик жил, делая всё мне наперекор. С вечной тягой к неприятностям и любовью к свободе, он должен был вылететь из института в первый же месяц, но он мало того, что доучился, так еще и пошел работать по специальности.

Дорога теперь свободна, но я не тороплюсь — жду окончания истории. При этих исходных данных сложно представить себе фактор, который в конечном итоге мог их сблизить:

— Разве это не должно было окончательно развести вас по разным сторонам баррикад?

— Развело. Мы даже на кладбище к Лене старались ездить в разные дни. Но потом игорную деятельность, которая кормила меня столько лет, государство объявило вне закона. Мой клуб остался работать и туда нагрянули маски-шоу. А сам я оказался в изоляторе с перспективой надолго остаться за решеткой.

Семенов помог ему. Я понимаю это даже до объяснений Василия. Костя посчитал нужным отплатить за помощь и отплатил. Куприн вышел на свободу. И лишь тогда они впервые поговорили спокойно и доверительно. Василий не признается, но я и без того знаю, что Семенов теперь прикрывает его игорный клуб и позволяет вести бизнес, который идет вразрез с законом.

Останавливаю машину прямо у подъезда. За пределами квартиры Василий передвигается почти нормально, даже походка не выдает асимметрии, но я успела заметить, как сложно это ему дается.

— Он не просил у вас помощи по новому делу? — спрашиваю я, когда Куприн уже берется за дверную ручку чтобы покинуть салон. — Хоть вы и не в МИГ, наверняка могли бы что-нибудь посоветовать.

— Нет, конечно. Просить он не умеет. — Василий открывает дверцу машины и выходит. — Но на твоем месте я поговорил бы с Сеней Богачевым.

— Вы что-то знаете? — успеваю я бросить вслед.

— Нет, просто интуиция. — Куприн не оборачиваясь идет к подъезду. Добавляет негромко, но я слышу: — Она редко меня обманывала.

Он тоже не любит оставаться в долгу и таким способом отплатил за помощь, хотя я и не просила. Я ведь, как и Костя, плохо умею просить. Но то, что сегодня мы с Василием сумели поговорить без оскорблений — уже прогресс. Не перемирие и не доверие, просто вынужденное союзничество. И возвращаясь в отдел я искренне радуюсь тому, что суд принял по моему ходатайству верное решение. Оно устраивает всех: судью, меня, Куприна и Князеву, прокурора и даже конвой, которому не пришлось везти Василия обратно в изолятор.

Но жизнь устроена несправедливо: то, что для одного хорошо — для другого плохо. Разумеется, есть человек, который решением судьи недоволен. И вернувшись в отдел я вынужденно выслушиваю лекцию о собственной нерадивости и недобросовестности.

— У тебя же всё было для того, чтобы его закрыть, Алина! — возмущается Макс, расхаживая по кабинету. — Влад за тебя всю работу сделал!

Прошлая версия меня: дерзкая и честолюбивая, давно вступила бы с Гевельсом в спор, но я просто наблюдаю за его перемещениями, как, скажем, за жуком, который в разгар зимы оттаял и бестолково мечется из угла в угол.

— Было бы лучше, если бы я сама его допросила, — меланхолично подмечаю я, сдерживая зевок.

Так, наверное, на совещаниях чувствует себя Скворцов: воспринимает претензии руковода белым шумом, а сам думает о кофе, отпуске и игре в зомби-огород на телефоне. Это сравнение должно меня оскорбить, но не оскорбляет. Мысленно взвешиваю амбиции и совесть на чашах невидимых весов. У меня перевешивает второе, у Максима — первое, поэтому нам с ним так сложно понять друг друга.

С другой стороны, если интуиция Куприна не ошибается, значит Арсений Богачев причастен к разбоям. Поверить в виновность остальных Гевельсу ничего не стоило. Мне Максим никогда не доверял полностью, а знать о том, какими доказательствами он располагает, хочется. Я ведь тоже не доверяю и держу в тайне информацию, полученную от Кости. Это нечестно, но что значит честность, если нам противостоит целая группа правоохранителей?

В борьбе с таким врагом стоило бы объединиться, но Семенов и Гевельс настолько друг друга не переваривают, что скорее одуванчики расцветут зимой, чем эти двое согласятся взаимодействовать.

Почти не испытываю угрызений совести, когда Макс через час отправляется в туалет, незаметно иду следом и вставляю в дверную защелку мужской уборной спичку. Это дает время на спонтанный обыск в его кабинете. Всего-то минут пять-семь, которые Гевельс проводит в попытках выломать дверь, сопровождая каждый из ударов трехэтажным матом. В этот момент я даже рада, что голос Арины в голове замолчал — некому меня позорить и отвлекать от важного дела.

Осторожно перебираю документы на столе, выдвигаю ящики тумбы, торопливо листаю ежедневник, даже в корзину для бумаг заглянуть не брезгую. По обрывкам расшифровок телефонных переговоров видно, что кто-то кого-то шантажирует, но кто и кого-не ясно.

Судя по крикам, коллеги отправились Максиму на выручку, а значит время сокращается вдвое. В длинных банковских выписках счетов Богачева разбираться некогда. В материалах дела тоже за такой короткий срок ничего не понять. К счастью, Макс, как и я, любитель схем.

— Завод, контракт, деньги, — бормочу я пока вожу пальцам по аккуратным стрелкам. — Богачев-Чернышевский, Богачев-Свиридов, Богачев-Майоров. Это кто еще такие?

По иронии судьбы мой обыск у Гевельса такой же бессмысленный и неинформативный, как обыск у Куприна. В коридоре уже слышны шаги. Счет идет на секунды. Десять. Девять. Восемь… Бли-и-и-н. Нужно или уходить или выдумывать причину для своего присутствия в чужом кабинете. Шесть.

— Богачев-Ресайклтек. Ну и фамилия. Это немец? Поляк? Серб? Хотя у самого Гевельса не лучше.

Четыре. Я успеваю бесшумно выскочить из кабинета Макса и ныряю в приемную, чтобы не встретиться с ним лицом к лицу. Светочка поднимает на меня глаза от какой-то статистической таблицы и ее выражение лица автоматически меняется на недовольное.

— Федор Михалыч у себя? — интересуюсь я, чтобы как-то объяснить свое присутствие.

Секретарша ворчит:

— К Ежову уехал.

И снова устремляет взгляд в документы, демонстрируя явное нежелание продолжать разговор. Злится на меня. Хотя, если подумать, мои отношения с Костей не многим лучше, чем у нее — неопределенные, противоречивые, запутанные как провода наушников, которые долго лежали в сумке. Нужно вернуть прежнюю версию себя, хотя бы ненадолго, чтобы расставить в отношениях с Семеновым точки над «ё».

Кажется, сама судьба мне благоволит, освобождая с работы раньше обычного. Я успеваю только переодеться в джинсы и бледно-голубой свитер, как Костя паркует под окном Камри. Он давно не приходил домой в такое время, и я выхожу на лестничную клетку с улыбкой.

— Есть новости? — без труда понимает он и я киваю. Но Семенов почему-то не рад: — У меня завтра вечером крупная реализация и отдел к ней совершенно не готов. Но я хочу спать так, что мозг совсем не соображает.

Я вообще иногда удивляюсь, откуда в Косте столько ресурса для бесконечных совещаний, выездов на происшествия, дежурств и оперативных мероприятий. К тому, что работа для него на первом месте я тоже давно привыкла и дорого отдала бы сейчас за возможность, как раньше, поужинать вместе и уснуть, удобно устроившись с ним рядом. Раньше я не ценила такие вечера и ночи, не представляя, как быстро они могут перейти из разряда обыденности в разряд приятных воспоминаний. Хочется отпустить его сейчас, чтобы шел отдыхать — мои новости легко подождут до завтра. Но я сама не переживу еще одной ночи в этом подвешенном состоянии. Боюсь растерять решимость, поэтому прошу:

— Десять минут.

Этого времени с лихвой хватит, чтобы всё выяснить, задать важный вопрос и получить на него ответ. Костя с усталой улыбкой кивает, и не теряя времени зря, я начинаю негромко рассказывать еще по пути наверх:

— Куприна не закрыли и в благодарность за это он посоветовал присмотреться к Богачеву.

— И как ты собралась к нему присматриваться, Мальвина? — усмехается Семенов и шарит руками по карманам куртки в поисках связки ключей.

— Пока только изучила документы в кабинете Гевельса, — признаюсь я и отвожу взгляд. Рассказывать о том, что самого Макса ради этого пришлось закрыть в туалете, не хочется. — Узнала, что не то Арсений кого-то шантажирует, не то, наоборот, кто-то Арсения. Кстати, ты случайно не знаешь, кто такой Ресайклтек?

Вытащив ключ, Костя открывает дверь на крышу и пропускает меня первой шагнуть в полумрак, пахнущий деревом, старым рубероидом и пылью. Я не боюсь темноты. Есть в этом мире вещи куда страшней.

— Не «кто», а «что», — поправляет Семенов, входит следом и закрывает за нами дверь. — Компания по переработке отходов с упором на экологичность. У них замкнутая система переработки и инновационные биоразлагаемые технологии. Во многих странах такое давно практикуется, а у нас — в крупных городах, да и то не во всех.

— Ого, — пораженно бормочу я и включаю фонарик телефона. Луна сегодня занята и предпочитает не выглядывать из-за туч. — Ты успеваешь подрабатывать в Википедии?

— У тебя странные комплименты, Мальвина. — Фонарик высвечивает Костину улыбку, такую заразительную, живую и притягательную. Но она гаснет так же быстро, как и появилась: — Я просто сам изучал эту компанию, из личного интереса. Администрация много лет назад пыталась привлечь их в наш город и район, но не вышло.

Я легко догадываюсь почему: монополист-Кристалл не пропустил. Это тот самый контракт, ставший когда-то камнем преткновения интересов Жени Богачева и Андрея Семенова, стоивший в итоге жизни обоим.

— Гевельс почему-то указал их в своих схемах, — настороженно произношу я, бросив взгляд на смарт-часы. Из оговоренных десяти минут остается семь.

— Интересно, — соглашается Костя и кивает. — Я поищу в этом направлении, только не сейчас. Мы крупного наркодиллера ловим. Его досудебщик сдал, завтра вечером контрольная закупка. Определимся с ним, и я этим займусь. Только сама к Богачеву не ходи, хорошо?

У меня этого и в мыслях не было. Вряд ли Арсений станет меня слушать. Но его беседа с Семеновым кажется еще более нереальной. Сейчас, когда мы на расстоянии меньше шага и между пристальными взглядами натянута тонкая ниточка, Богачев перестает меня волновать. Рассеянно киваю:

— Хорошо. — Бесстрашная невидимая эквилибристка снова перебирается от меня к нему. Ниточка прогибается под ней, дрожит, но не рвется. Следуя ее примеру, я делаю к Косте маленький полушаг, сокращая расстояние до одной ладони. Аромат осени — пряный и терпкий, ударяет по обонянию и моментально вытесняет из сознания мысли о работе. Я должна была задать вопрос и весь день формулировала его в голове, но вопрос предполагает возможность отрицательного ответа, а услышать его будет слишком больно. Поэтому я просто тихо прошу: — Признай уже, что я тебе небезразлична.

Костя замирает, а в его взгляде отражается что-то, чему в полумраке слишком сложно подобрать определение:

— Ты не представляешь себе насколько.

Его голос похож на холодный и сильный норд-вест — приглушенный, чуть хриплый. В комбинации с признанием он сбивает с ног, заставляя дрожать колени. Сердце в груди трепещет, как пламя на ветру. У меня есть еще пять минут, чтобы всё выяснить, и я не собираюсь их терять:

— Тогда…зачем вот это всё? Почему ты ведешь себя… так?

— Это сложно объяснить, Мальвина. — Он с досадой качает головой. Невидимая эквилибристка, пошатнувшись, с трудом сохраняет равновесие. — Помнишь, ты обвинила меня в том, что на всё сразу у меня серьезности не хватает?

Напряженно киваю, не понимая, к чему он клонит. Не спешу ни уточнять, ни переубеждать. Боюсь, если перебью, так и не узнаю ответа. И Костя продолжает:

— Ты была права. Моей серьезности хватает только на работу. Всё ведь было так просто, пока я считал, нашу связь непрочной и временной. Но ты другая. Тебе нужны серьезные и правильные отношения, а у меня такие только с работой.

— Я заметила. — Пожимаю плечами, потому что это для меня давно не новость. Но ведь так было всегда и мы умудрялись находить друг на друга время. Решительно называю вещи своими именами: — Поэтому со мной у тебя отношений нет. А тому, что есть, сложно подобрать название.

Костя с нежностью касается моей щеки, и я ловлю себя на инстинктивном желании прижаться к его ладони. Наше притяжение взаимно, просто я сдаюсь первой. Забываю о времени и вообще обо всем забываю — таю от того, что его пальцы скользят по коже к подбородку и шее. Хочется прикрыть веки, но я не могу отвести взгляд от глаз Семенова. Сейчас в них одновременно и мягкость, и сожаление:

— Сложно, — соглашается Костя, а его ладонь, спустившись по шее, останавливается на плече. — Мне одновременно и оттолкнуть тебя хочется и пристегнуть к себе наручниками, чтобы не вздумала сбежать слишком далеко.

Пальцы на плече сжимаются, остановившись на тонкой грани между лаской и болью. Понимаю его чувства. Они абсолютно взаимны и Семенов очень точно их охарактеризовал — я бы так не сумела.

— Это ты сбегаешь. — Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди. — И не объясняешь причину.

— Я ее тебе уже называл. — Рука Семенова всё ещё на моем плече, а эквилибристка так и балансирует между нами. Костя с тяжелым вздохом продолжает: — Схожесть наших страхов — одновременно и плюс и минус. Мы оба боимся терять, но если сблизимся — одному из нас в любом случае будет больно. Может тебе: уходя на работу по утрам я никогда не уверен на сто процентов, что очередное мероприятие не обернется, скажем, перестрелкой. А может мне: ты же то бегаешь по кладбищу, пока не упадешь в могилу, то ходишь на чаепития к убийцам. У наших отношений не может быть счастливого конца, понимаешь?

Понимаю. Он снова меня отталкивает. Или ждет, что стану переубеждать? Что скажу, что мне от него ничего не нужно. Не скажу. Потому что на этот раз — очень нужно. Как же мне это надоело! Эта игра в догонялки, в шарики-маятники, в эмоциональные качели. Кажется, сейчас тот случай, когда тот из нас, кто умнее, прекратит всё это первым:

— В таком случае я не нуждаюсь ни в твоей помощи, ни в заботе! — Я сбрасываю Костину ладонь с плеча, а он отпускает — слишком легко. Придаю тону звонкой холодности. Если его голос норд-вест, то мой — порывистый, капризный и опасный норд-ост. Он мог бы опрокидывать с рельс груженые вагоны, вырывать из земли деревья, поднимать в воздух людей, но сейчас его цель другая — обрушиться на Семенова. Оттолкнуть так далеко, чтобы приблизиться он уже не сумел. Щурюсь и продолжаю: — Дело по МИГ скоро так или иначе будет раскрыто, я уеду отсюда и никогда, слышишь, никогда не вернусь! Не подходи ко мне больше! Не прикасайся! И не улыбайся этой своей улыбкой!

Я первой делаю решительный шаг назад. Пусть Костя живет со своими страхами и работой, но без меня. Первой отвожу взгляд на дисплей смарт-часов: нам хватило восьми минут, чтобы во всем разобраться. С крыши ухожу не оглядываясь, стараясь абстрагироваться от визга невидимой эквилибристки, которая только что обрушилась с оборвавшейся ниточки. У нее, как у наших отношений, не могло быть счастливого конца.