Black Heart — Jake Warren, Dana Kelson

Рапорты Барышникова не решили проблему. Скорее, наоборот: они окончательно развеяли мои сомнения, что не Костя и Куприн лгут, а именно этот засекреченный свидетель. Единственное, что останавливает от необходимости прямо заявить об этом Максу — просьбы Семенова быть осторожней и не вызывать подозрений.

Впервые работаю с такой неохотой. Текст обвинения, который обычно сочинялся в голове сам собой, совершенно не складывается. Я сижу перед монитором, тупо уставившись на мигающую полоску курсора. Так, наверное, чувствуют себя писатели, столкнувшиеся с отсутствием вдохновения и страхом чистого листа.

И вместо того, чтобы привычно погрузиться в канцеляритные формулировки типа «действуя умышленно» и «предвидя возможность наступления общественно-опасных последствий», я лениво размышляю о правильности выбора профессии. Мне хотелось делать что-то по-настоящему стоящее, полезное, важное. Хотелось искать истину по делам и находить ее. Хотелось быть звеном в восстановлении справедливости. Где это всё?

От непонятно откуда взявшегося сквозняка кружится над столом уродливая снежинка на нитке. Оказалось, что истина для каждого своя, справедливости нет, а процессуальная самостоятельность следователя — иллюзия. В отличие от меня, Скворцов что-то сосредоточенно печатает — у него последний день срока по делу, по которому еще конь не валялся, а я отодвигаю клавиатуру, выхожу из-за стола и иду на балкон. Набираю номер того, кому еще вчера ни за что не позвонила бы. Напряженно слушаю длинные гудки.

— Лина? — Папа так искренне удивлен, что забывает о приветствиях.

Вопреки опасениям, голос у него бодрый. Я ведь пессимист и за эти несколько дней не раз успела представить его безнадежно больным и прикованным к больничной койке. Удостоверившись, что отец в относительном порядке, я внезапно тушуюсь:

— Олег сообщил, что ты в больнице, — признаюсь я, не уточняя, сколько времени утекло с момента этого сообщения. Рина в моем случае никогда не стала бы оправдываться, но для меня такое поведение слишком нехарактерно, поэтому приходится добавить: — Просто позвонила узнать как ты.

— Жив, — отвечает он с коротким смешком, не собираясь баловать меня подробностями. Не удержавшись, он всё же бросает камешек в мой огород: — Но из больницы меня уже выписали.

Так он беззлобно намекает, что легко догадался о том, сколько времени мне понадобилось, чтобы набраться решимости позвонить. Наше общение напоминает хождение по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения.

— Тебе… нужна какая-нибудь… помощь?

Такой вопрос тоже был бы типичным для Ри, но совершенно не свойственен мне. Тем не менее, я только что его задала, стараясь не задумываться о причинах. Сосредотачиваю внимание на подоконнике и обвожу ногтем пятно от кофе, похожее на кривоватое сердце.

— Ты знаешь какая помощь мне нужна, — серьезно отвечает папа и лед с характерным хрустом покрывается трещинами, но все равно каким-то чудом остается целым.

Потому что я не фыркаю, не закатываю глаза, не злюсь и не бросаю трубку. Снова делаю то, что раньше никогда не делала — рассказываю о своей работе:

— У меня сейчас сложное дело, пап: клубок из старой ОПГ, странных разбоев и убийства одного из участников. Я разберусь с этим и вернусь. А потом — попробую найти способ тебе помочь.

Я не рассказывала о своих делах, потому что всегда знала: отцу это интересно и любые упоминания о моей работе вызывают в нем раздражение. Но, кажется, склонность к нетипичному поведению каким-то образом передалась ему через телефонную трубку.

— Хорошо, Лина, — спокойно отвечает он. — Я буду ждать. И… будь осторожна.

Лед остается целым до конца разговора, а когда мы прощаемся, внутри остается странный осадок. Я ведь дала обещание, исполнить которое не в силах. Снова совершила опрометчивый поступок, руководствуясь чувствами вместо здравого смысла. Просто показалось, что сказать так было единственно верным решением.

Я всё же сочиняю обвинение для Куприна. Собираю его, как гомункула Франкенштейна, из лживых показаний свидетеля и рапортов Барышникова. Оно получается кривым и несуразным. Такое даже предъявлять стыдно, и я мысленно готовлюсь выслушать гору язвительных замечаний от Василия и Анисы. Ко времени их прихода в отдел возвожу перед собой невидимую стену, о которую должны будут разбиться все обвинения в некомпетентности и незаконности моих действий. Фразу «так надо» приходится ежесекундно повторять, как мантру, но это не помогает.

Я готовлюсь к визиту Куприна и Князевой, как солдаты готовятся к битве и встречаю их с таким напряжением, что сводит мышцы на шее. Но, кажется, несвойственное поведение сегодня распространилось по отделу, как эпидемия:

— У тебя всё готово? Давай сегодня побыстрей отработаем, ладно? — произносит Аниса, тяжело опускаясь на один из стульев.

Она такая же, как всегда: в ярко-розовом пиджаке оверсайз, с идеальной прической, серьезная и сосредоточенная, но воевать со мной почему-то не собирается. А когда Куприн, вместо обвинений, просит разрешить ему взять с собой в изолятор обезболивающее и книгу, которую он не дочитал, я догадываюсь кто в очередной раз без просьб позаботился о сохранении моей психики и самооценки. Книги в изоляторе запрещены, о таблетках тоже нужно договариваться отдельно, но я обещаю решить этот вопрос. Это всё, что я сейчас могу себе позволить — хоть так противостоять решению, которое мне не нравится.

И Князева, и Куприн это понимают, поэтому документы мы оформляем быстро, без лишних эмоций и разговоров. Единственный вопрос, который меня по-настоящему волнует: кто мог ненавидеть Василия настолько, чтобы подставить. Он усмехается и говорит, что гораздо проще было бы сосчитать тех, кто его не ненавидит, потому что их можно перечесть по пальцам одной руки. Скорее всего, так и есть, а это значит, что таким способом на засекреченного свидетеля не выйти. Придется искать другой.

— Попроси суд назначить рассмотрение ходатайства о мере пресечения на завтра, — просит Аниса перед уходом. — Чем скорее, тем лучше.

Я киваю, подтвердив готовность и в этом вопросе пойти навстречу. Поэтому аппарату дежурного судьи звоню сразу же после того, как Куприна забирает конвой. Потом готовлю ходатайство, копирую материалы дела и еду в прокуратуру.

Несмотря на отсутствие противодействия от Василия и его адвоката, напряжение осталось ощущением неподъёмной тяжести на плечах, и я повсюду ношу его за собой, словно невидимый рюкзак. По ступенькам прокуратуры поднимаюсь с мрачной решимостью. Когда я задержала Деклешева, а ходатайство об избрании ему заключения под стражу было практически идеальным, прокурор отчитал меня за отсутствие оснований. Сейчас — глядя на текст ходатайства хочется плакать, а человек, которого я задержала, невиновен. Неудивительно, что Князев мне не очень-то рад.

— Я не могу это подписать, — пожимает он плечами, когда сшив документов оказывается на его столе. Заметив, как я от этого заявления воспряла духом, он объясняет: — Куприна защищает моя жена и конфликт интересов может стать основанием для отвода. Зайдите ко второму заместителю, он подпишет.

Бли-и-и-ин. А так было бы просто, если бы Елисей Викторович просто сказал, что считает мое ходатайство необоснованным и незаконным и на этом бы все закончилось. Да, это нехорошо повлияло бы на статистику отдела, но моя совесть была бы чиста, а Куприн остался на свободе. Я тянусь за документами, чтобы забрать их вместе с ощущением, что рюкзак на плечах стал еще тяжелей.

— Алина, — негромко произносит Князев, когда я, прижав к себе сшив, собираюсь уйти. — Не стоит так переживать. Второй заместитель подпишет ходатайство, но не поддержит.

От этих слов вымышленный рюкзак, как по волшебству, растворяется в воздухе. Судя по прошлому разу, Елисею тоже нехарактерно откровенничать со следователями, но я сегодня заразная и умудрилась притащить эпидемию несвойственного поведения даже в прокуратуру. Эта мысль заставляет меня несмело улыбнуться. Князев тоже улыбается, по-доброму, до ямочек на щеках.

Эпидемия всегда начинается с кого-то. В каждом случае существует так называемый «нулевой пациент», и если сперва я посчитала себя первой заразившейся, сейчас понимаю, что была неправа. Цепочка нетипичных поступков и ситуаций началась с другого человека. С Семенова.

Это я вчера, послушав его совета, выпила теплого молока с печеньем и уснула как убитая в начале девятого. А он, пока я спала, не только успел провернуть все вчерашние оперативные мероприятия, но и убедить Князевых и Куприна не жрать меня живьем за невозможность противостоять идее Гевельса.

Трепетная нежность и благодарность, которые топят грудную клетку от этих мыслей уже привычные, типичные и естественные. Хочется лично сказать Косте, что я оценила его поступок, но в отдел тяжких для этого ехать не следует. Вместо этого, пораньше закончив работу, я уезжаю домой и пеку печенье — то самое, миндальное. Знаю, он любит такое, а у меня как раз осталось в холодильнике тесто.

То, что Семенов не спешит домой до поздней ночи — тоже типично и почти шаблонно. Я успеваю смириться, что не дождусь его, облачиться в ночную сорочку и забраться под одеяло, но в этот момент различаю в подъезде шорох знакомых шагов. На то, чтобы оказаться в прихожей мне требуется пару секунд. Еще одна — схватить с банкетки пакет с еще теплым печеньем.

— Ты издеваешься, Мальвина? — усмехается Костя, когда я, снова босиком и полураздетая оказываюсь в подъезде.

В такое время соседи все равно спят, к тому же, я так уже делала, а второй раз — почти традиция. Я улыбаюсь и протягиваю ему пакет:

— Просто хотела сказать спасибо.

— Не знаю за что, но пожалуйста. — Он рассеянно заглядывает в пакет и, приняв благодарность, убирает печенье в сумку на плече. Проходится по мне взглядом сверху вниз и резюмирует: — Прекрати так делать. Тот, кто лежит в больнице с воспалением легких — такой себе напарник.

Но я не мерзну и куда-куда, а в больницу точно не собираюсь. Делаю к нему еще пару шагов, чтобы шепотом спросить:

— Узнал что-нибудь новое?

— Рассказал бы тебе, но в таком виде на крышу точно не поведу, — иронизирует он.

— Расскажи, Кость. — Я не умею делать умоляющее выражение лица, но очень стараюсь. — И мне совсем не холодно.

Полумрак подъезда компенсирует недостаток актерского таланта и Семенов уступает. Тянет к себе, заставив встать прямо на носки его ботинок. Я сцепляю ладони за его спиной, и когда Костя оборачивает меня курткой, легко вместившей нас обоих, понимаю: да, я не мерзла, но так гораздо лучше. Единственный недостаток: мое сердце теперь стучит так громко, что Семенов, скорее всего тоже слышит. Но, даже если так, он тактично не подает вида и негромко рассказывает:

— С разбоями как-то связан Степан Калмыков.

— Заместитель Ежова? — удивленным шепотом переспрашиваю я. — А как ты догадался?

Я ведь говорила об этом Гевельсу, случайно ткнув пальцем в небо, а выходит угадала? Кажется, вместо актерского таланта мне выдали двойную порцию интуиции.

— Случайно. Степа никогда не интересовался делами по разбоям на совещаниях, но каждый из них происходил, когда Калмыков был ответственным от руководства.

Не обратила бы внимания на эту закономерность, а Семенов в который раз оправдал звание лучшего из оперативников. На фоне его успехов я сама себе кажусь дилетанткой, но мне впервые не жаль уступить. И пока я, пораженная этим, молчу, Костя продолжает:

— Я пробрался к нему в кабинет и нашел обрывки копий из материалов проверок, а в ежедневнике — схемы и контакты. Это действительно ОПГ, Мальвина. Только на этот раз его участники: сотрудники полиции и следственного комитета. Поэтому они так быстро и слаженно работают. Поэтому знают где именно находятся деньги и кто в фирмах жертв слабое звено.

— Поэтому сожительница Кузина и сказала, что он сотрудничал с ментами, — выдыхаю я куда-то в шею Семенова и резюмирую: — Значит и мои и твои коллеги в этом замешаны.

В этот раз ситуация куда хуже, чем с Тихомировым. Тогда нам противостоял всего один эксперт-убийца, душивший жертв форменным галстуком, а сейчас — целая группа преступников из состава тех, кто должен стоять на страже закона. Я ведь была к этому готова. И привычный мир давно уже накренился. Но запах осени и ощущение тепла от Костиной шеи, где совсем рядом с моими губами пульсирует сонная артерия, не дает поддаться тревоге и беспокойству. Конкретно сейчас, спрятанной от проблем под курткой Семенова, мне спокойно.

— Не говори Гевельсу, — тихо просит он.

— Не буду. — Ощущение от этой странной близости такое приятное, что окутанному розовым туманом сознанию требуется время, чтобы вспомнить, кто вообще такой Гевельс. — А своих ты всех проверил?

— Да. — Ответ получается уверенным, но уже через секунду Костя с досадой качает головой: — Не знаю. Они для меня как дети и я могу быть необъективен. Так же, как с Тихомировым. Я ведь до последнего не верил, что это может быть он. Даже когда джипиэс показал, что ты у него, я допускал вариант, что приеду и выясню, что ты просто… выбрала на меня.

Мигает пыльная лампа под потолком, подавая непонятные сигналы морзянкой. Сигналы Семенова в разы противоречивей. Даже странно, что я ни разу не задумывалась, как и почему он тогда появился в квартире убийцы. Решила, что это его работа, но может не только? Кажется, где-то здесь кроется причина его странного поведения. Попытка разглядеть Костины эмоции во взгляде проваливается — из моего положения виден только покрытый еле-заметной щетиной подбородок.

— И что бы ты тогда делал? — любопытствую я, снова уткнувшись носом в его шею. Улыбаюсь от нелепости предположений: — Извинился за беспокойство, поставил на место выбитую дверь, помахал монтировкой и ушел?

Короткий смешок щекочет волосы на макушке:

— Так далеко я старался не фантазировать.

— Почему?

Семенов пожимает своими плечами, но от этого движения куртка слетает с моих. Он тут же с шуршанием возвращает ее на прежнее место:

— У меня никогда нет плана Б. Хорошие планы должны исполняться с первого раза.

Это действительно про него. Костя мастер удачных экспромтов. Если не брать в расчет его прошлое, то редко можно встретить настолько везучих людей: он всегда знает, что сказать или сделать, умеет добиться любой цели, внезапно возникает в нужное время в нужном месте. Точно так же, без видимых усилий, Семенов умудрился пробраться ко мне в душу, хотя я всегда считала, что у меня вообще ее нет.

Говоря «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравится мы ей» Пушкин определенно это имел ввиду. Я ведь теперь думать ни о чем не могу, кроме этих несостоявшихся поцелуев. И будь я прежней — требовательной, жесткой и прямолинейной — давно уже спросила бы у Семенова в лоб о том, что вообще между нами происходит. Но у меня теперь не только кулон Ри и родинка Ри. У меня теперь ее уязвимость, мечтательность и эмоциональность. Они снова не дают мне задать Косте правильный вопрос.

Смирившись, я прикрываю глаза и веду губами по горячей коже на его шее. Ловлю ритм сонной артерии и скольжу выше. Совершенно себя не контролирую. Это тоже вопрос, тоже просьба, только без слов. Семенову остается наклонить голову, чтобы мои губы финишировали на его губах. Но Костя лишь выдыхает рвано и отстраняется. Навигатор сказал бы, что маршрут перестроен. Семенов глухо произносит:

— Спокойной ночи, Мальвина.

Он распахивает куртку, выпуская меня в холод подъезда. И вот теперь, когда Костя уходит, я мерзну. Хмурюсь. Он прав. Из меня такой себе напарник, но совсем не по той причине, по которой он думает.